Олег Витальевич Таругин 
Морпех. Ледяной десант

Морпех – 1

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=63966661&amp;lfrom=309355109
«Морпех. Ледяной десант»: Эксмо: Яуза; Москва; 2021
ISBN 978-5-04-111974-4
Аннотация

Во время летних маневров 2020 года под Новороссийском бронетранспортер командира взвода морской пехоты ЧФ старшего лейтенанта Степана Алексеева внезапно глохнет и начинает погружаться. Спасая бойцов и последним покидая машину, Степан едва не тонет. Из последних сил вынырнув на поверхность, морпех неожиданно оказывается в ледяной воде среди бойцов советского морского десанта, высаженного под Южной Озерейкой 4 февраля 1943 года. Сумеет ли старлей Алексеев вывести уцелевших морских пехотинцев из окружения, соединиться с десантниками майора Цезаря Куникова и изменить ход всей Новороссийской операции? Ведь там, в родном времени, он сам был свидетелем, как военные археологи нашли среди останков одного из павших на плацдарме советских бойцов… его собственный перочинный нож…

Олег Таругин
Морпех. Ледяной десант

© Таругин О., 2021
© ООО «Издательство «Яуза», 2021
© ООО «Издательство «Эксмо», 2021

⁂

От автора

Документально подтвержденных описаний боевых действий высадившихся в районе Южной Озерейки (Озереевки) морских пехотинцев крайне мало. Поэтому многие подробности событий начала февраля 1943 года реконструированы автором на основе достаточно скудных исторических материалов или полностью выдуманы. 
Также хотелось бы заметить, что автор в курсе выхода в 2019 году книги местного краеведа Романа Талдыкина «Южно-Озерейская десантная операция», однако по ряду объективных причин, увы, не имел возможности ознакомиться с ней во время написания этого романа. Имена некоторых командиров РККА и РККФ изменены или вымышлены. 

Автор выражает глубокую признательность за помощь в написании романа всем постоянным участникам форума «В Вихре Времен» ( forum.amahrov.ru  ). 
Спасибо большое, друзья! 

Пролог

Новороссийск, район пос. Мысхако, 
наши дни, за месяц до описываемых событий  
Иссушенная летним зноем земля неохотно отдавала останки тех, кто семьдесят с лишним лет назад обильно полил ее собственной кровью. Металлодетекторы заходились заполошным разноголосым воем на каждом сантиметре, лопаты ежеминутно звякали, наткнувшись на очередной осколок снаряда или хвостовик немецкой мины – почва в районе бывшей Станички была буквально нашпигована ржавым железом. Казалось, где ни копни, куда ни погрузи поисковый щуп, обязательно наткнешься на страшное свидетельство тех двухсот двадцати пяти героических дней. Встречались, хоть и не столь часто, и неразорвавшиеся боеприпасы, однако опытные следопыты прекрасно осознавали риск и знали, как себя вести в той или иной ситуации. Да и профилактические занятия, проводимые знакомыми саперами под видом выезда «на шашлыки», никто из них не прогуливал, отлично понимая, что от этого может зависеть их жизнь.
Тем не менее новороссийским поисковикам удалось поднять за неполную неделю вахты почти два десятка бойцов. К сожалению, ЛОЗов пока обнаружили только пять штук, прочитать из которых удалось лишь два. Остальные оказались или изначально не заполненными, или утратили герметичность, в результате чего вкладыш давным-давно сгнил. Собственно, уже само их наличие было большой удачей: к сорок третьему году медальоны-«смертники» официально упразднили. Некоторые бойцы изготовляли их самостоятельно, из винтовочных или пистолетных патронов, закрывая самодельный опознавательный знак перевернутой вершинкой вниз пулей, деревянным чопиком или насаживая друг на друга две гильзы от ТТ.
Впрочем, отсутствие или повреждение медальона еще не означало, что бойцы останутся неопознанными: оставалась надежда на номера наград и «подписные» личные вещи, при помощи которых порой тоже удавалось идентифицировать погибшего, вычеркнув его из скорбных списков пропавших без вести…
Сегодняшний день – предпоследний перед окончанием раскопок – начался достаточно многообещающе. Сначала зацепили верхового бойца, затем, когда стали расчищать анатомию «под кисть», поняли, что он не единственный. За семь минувших десятилетий кости причудливо переплелись между собой, однако к обеду стало окончательно ясно, что в бывшем пулеметном окопе находятся двое красноармейцев – пулеметчик и его второй номер. Судя по всему, парней никто специально не хоронил, просто завалило близким разрывом крупнокалиберного снаряда или авиабомбы – о том, сколько сотен тонн смертоносного металла и взрывчатки сбросили фашисты за семь с половиной месяцев на крохотный, площадью меньше тридцати километров, плацдарм, никому из военных археологов рассказывать было не нужно.
Оба бойца оказались при личном оружии и в полном обвесе – не считая, понятно, самого пулемета, искореженного осколками максима с сорванным ударной волной щитком. Плюс патронные коробки со сгнившими брезентовыми лентами, набитыми нерастраченными боеприпасами, и сотни, если не тысячи стреляных гильз на самом дне окопа. И, самое главное, среди желто-черных, источенных временем костей нашелся и долгожданный бакелитовый футлярчик, с виду не слишком пострадавший. Значит, оставалась надежда, что удастся вернуть еще одному павшему герою имя, а его останки – родственникам, буде те еще живы, конечно. Судя по наличию «смертника», боец успел повоевать, возможно, даже с самого начала войны.
Но было и еще кое-что. Кое-что абсолютно непонятное, найденное уже под самый конец поискового дня. В брючном кармане второго красноармейца (точнее, в том месте, где он некогда находился) обнаружился перочинный ножик. Весьма желанная находка, поскольку владелец, как правило, старался выцарапать на накладках рукоятки свои инициалы: складной нож, да еще и с несколькими лезвиями – штука по военному времени достаточно ценная. ЛОЗа при нем не имелось – видимо, был совсем молодой.
Впрочем, проблема оказалась в ином: наспех отерев нож о брючину видавшего виды камуфляжа, Серега Ерасов несколько секунд вглядывался, поворачивая находку под разными углами, зачем задумчиво хмыкнул и протянул артефакт товарищу, Лешке Семенову:
– Леша, глянь, чо еще за хрень? Это у меня глюки или тут реально какая-то фигня происходит?
Второй поисковик устало отложил кисть, поворачиваясь к товарищу:
– Чего там у тебя?
Повертев в заскорузлых за дни раскопок пальцах залепленный глиной предмет, равнодушно пожал плечами:
– И что с ним не так? Ну ножик, ну перочинный. По ходу, трофейный, как бы не натуральная Швейцария, подобные там еще с позапрошлого века выпускались. Убитый, правда, в хлам, хотя можно попробовать отмочить, но без гарантии. Ну и?
– Значок ни разу не «викторинокс», просто похож, – подсказал Ерасов. – Хотя не в том суть. Надпись глянь. Вон там, ага.
– Мэйд ин… – Семенов очумело взглянул на друга. – Что за байда?! Какой еще нафиг Китай в сорок третьем, да еще и по-английски? Серый, признавайся, ты где это взял? Или прикалываешься? Так я сейчас сильно не в духе, могу и фискарем огреть!
– Здесь я взял, здесь. Вон там, собственно, видишь, отпечаток в грунте остался? Мы ж с тобой вместе позицию с нуля вскрывали, сам видел, немародеренная она была. И перемещенка обычная, и все нижние слои в полном соответствии аж до самого материка. Никто бойцов с того времени не трогал однозначно. Я десять лет в поиске, насмотрелся уже. Ну чего думаешь?
– Ничего не думаю, – засопел Алексей. – Егорычу нужно показать, вот чего. И накатить по сто фронтовых, по ходу. Поскольку иначе мы с тобой, Серый, реально во всяких попаданцев поверим!
– Это как в том фильме, что ли? – оживился товарищ. – И в книжках всяких?
– Типа того, – буркнул поисковик, не собираясь развивать тему. – Короче, зачищай пока бойца дальше, да повнимательнее, вдруг еще чего непонятного найдешь. А коль и на самом деле найдешь, так не трогай, пусть лежит, где лежало. Сейчас вернусь.
Запихнув находку в карман, Алексей выбрался из раскопа. Ерасов хихикнул в спину:
– Лех, а не боишься, часом? Вдруг тебя эта штуковина в прошлое закинет? Вот споткнешься сейчас, башкой ударишься – бац! – и очнешься уже в сорок третьем на Малой Земле. Поглядят наши на твой комок бундесовский, на ботинки непонятные, да сразу к стенке и прислонят, как фрицевского шпиона.
– Пошел в задницу! – заржал Семенов, оценив шутку. – Копай давай, копарь с десятилетним стажем! Я скоренько…
Алексей вернулся не один. Вместе с ним и легендарным командиром отряда Виктором Егоровичем (легендарным, поскольку тот не только стоял у истоков местного поискового движения, но и воевал в Афгане, привезя оттуда два ордена и оставив взамен три пальца левой руки, оторванные сработавшей при обезвреживании душманской миной-ловушкой) пришел незнакомый старлей со знаками различия морской пехоты ЧФ.
Егорыч остановился на краю раскопа и обратился к Ерасову:
– Знакомься, боец, с товарищем старшим лейтенантом! Сын моего фронтового дружка, Степка Алексеев. Сто раз пытался его к нам заманить – ни в какую. Не интересуется, понимаешь ли, нонешняя морская пехота своим героическим прошлым! А тут вдруг сам позвонил и в гости заехал. Неожиданно, что особо приятно! Учения у них где-то в этих краях, вишь ли, намечаются! Только сели с товарищем лейтенантом чайку-кофейку попить – Лешка прибегает, чудеса какие-то рассказывает.
При этих словах стоящий рядом Семенов, не сдержавшись, фыркнул, отреагировав на этот самый «чаек-кофеек». Оно и понятно: где ж это видано, чтобы Егорыч встречал гостей безалкогольными напитками?
– Так чего случилось-то? Показывай, где ты этот ножик-то накопал? – Виктор Егорович спустился вниз, профессионально-внимательно осмотрел место находки, крякнул:
– Больше ничего странного в личном не нашел?
– Абсолютно, – пожал плечами Сергей. – Стандартный набор, мыльно-рыльные, зеркальце расколотое, карандашик гнилой и портмоне с монетками. Все. Ну плюс ЛОЗ у его товарища, только не факт, что читаемый, крышка на пол-оборота скручена, наверняка влага проникла. Вечером раскроем, поглядим.
– Понятно, – помрачнел Егорыч, задумчиво вертя в руке поддельный «викторинокс». – Добро, заканчивайте тут, я пока по другим пацанам пробегусь. Покажу, так сказать, нашему гостю, чем мы тут вообще занимаемся. А насчет ножичка особо не парься, всякое случается, уж поверь моему опыту. Хотя надпись, конечно, странная, с этим я всецело согласен.
– Разрешите посмотреть? – неожиданно подал голос старший лейтенант, помогая командиру отряда выбраться из раскопа.
Изучив находку, морпех хмыкнул:
– В принципе, я в ваших делах ничего не понимаю, но штуковина знакомая. На любом рынке продается, от силы рублей двести стоит. И уж точно на Швейцарию не тянет, обычный китайский ширпотреб. Сталь никакая, мягкая слишком. И ржавеет, зараза.
– В каком смысле? – мгновенно напрягся Егорыч. – Ты что, видал подобные?
Алексеев широко улыбнулся, копаясь в набедренном кармане камуфляжа:
– Да вот, собственно, так-то оно нагляднее будет…
И выложил на ладонь еще один в точности такой же.
Обступившие старшего лейтенанта поисковики пораженно глядели на два практически идентичных предмета. Или не практически, а абсолютно идентичных. С той лишь, понятно, разницей, что один был старше второго более чем на семь десятков лет…
– Вот так ни… чего себе, – пробормотал Сергей, осторожно, словно неразорвавшуюся гранату, беря в руки оба ножа. Повертел, внимательно осматривая, зачем-то раскрыл и убрал обратно в корпус лезвие, протянул Семенову. – Реально один в один! Даже царапина на левой накладке похожая. Что за фигня-то такая происходит, а? Товарищ старший лейтенант, а вы где свой ножик взяли?
– Ну не украл же, – усмехнулся морпех. – На рынке купил, на лотке. Сто раз выбросить собирался, а все таскаю с собой зачем-то. Подарить?
– Нет! – Ерасов резко отшатнулся, в первый момент даже не осознав, чем именно вызвана столь неожиданная реакция. – Не нужно, сами ведь сказали, что сталь никакая. Да и вообще, у меня свой имеется, нормальный…
Хмыкнув, старший лейтенант пожал плечами:
– На нет и суда нет.
– А знаете что, ребятки, – задумчиво протянул Виктор Егорович. – Я ни в мистику, ни в попаданцев этих ваших не верю и верить не собираюсь, так что заканчивайте-ка работу, раскладывайте бойцов на баннера и все такое прочее, не мне вас учить. А мы с товарищем лейтенантом пока по другим позициям пройдемся. Степа, ты ступай вперед, сейчас догоню.
Дождавшись, пока морской пехотинец отойдет метров на пять, Егорыч негромко сообщил:
– И вот еще чего скажу: вы глупости-то из головы выбросьте! Думаете, не догадываюсь, что вам сейчас в башку пришло? Начитались, понимаешь, книжек всяких! Степка, если у кого подобная мысль появилась, там, – он кивнул в сторону раскопа, – никак оказаться не может! Хотя бы потому, что он на целую голову выше и в плечах куда шире. Понятно? И на этом все, об остальном вечером поговорим. Все, работаем, до темноты еще куча времени…

Глава 1
Маневры

Район Южной Озереевки, борт БДК «Новочеркасск», наши дни  
Из-за внезапно поднявшегося волнения высадку отложили почти на два часа. Все это время БДК отнюдь не отстаивался на дальнем рейде, а активно маневрировал, имитируя уклонение от вражеского огня с берега, что не добавляло находящимся на борту морским пехотинцам особого оптимизма. Когда волны опали до трехбалльной отметки, десантный корабль, аккуратно подрабатывая дизелями, развернулся носом к берегу и дал малый вперед, выходя в район десантирования.
Комвзвода старший лейтенант Степан Алексеев, получив от мрачного ротного последние наставления, в сухом остатке, то бишь за исключением второго командного, выражавшиеся в строжайшем приказе «задраиться нахрен и снаружи не отсвечивать, поскольку море неспокойное, а синоптики с их прогнозами – чудаки на букву “м”», забрался внутрь родного бронетранспортера и, не скрываясь, улыбнулся. Ну наконец-то! Поскольку валяло корабль, несмотря на четыре тысячи тонн водоизмещения, весьма прилично. Вроде и шторм не шибко серьезный, но все одно неприятно – за возможность подходить вплотную к берегу, высаживая десант в буквальном смысле на пляж, приходилось платить небольшой, меньше четырех метров, осадкой. И, как следствие этого – неслабой качкой, что килевой, что бортовой, к которой морпехи были не слишком привычными. Поэтому двухчасовое сидение в стометровой стальной коробке реально достало всех. Морской пехоте, несмотря на легендарное название, нужен простор, нужна суша – в первую очередь она все ж таки именно пехота, береговые части, оказывающиеся на борту лишь на время переброски к будущему ТВД. А пехота, как ни крути, на волнах не воюет, поскольку сыро и автомат утопнуть может, а он – суть казенное имущество. Окапываться опять же сложно – и окоп слишком быстро оплывает, и бруствер, зараза такая, уставную форму не держит, поскольку жидкий…
Под гулкими сводами танкового трюма ожили динамики громкой связи, оповещавшие о выходе в заданный район и готовности к высадке на плаву, и корабль застопорил ход. Одновременно приказ продублировали по внутренней связи уже исключительно для экипажей. Механики-водители БТР-80 завозились на своих местах, запуская двигатели. Алексеев мельком порадовался, что его бэтээр пойдет первым: еще несколько минут, и трюм, несмотря на раскрытые командой погрузочные палубные люки, плотно затянет выхлопными газами, от которых не защитит даже фильтровентиляционная установка. Вернее, защитит, создав внутри избыточное давление, но исключительно до того момента, пока не придет срок производить забор забортного воздуха. Так что крайним в очереди на высадку, которым не посчастливилось оказаться в районе кормового лацпорта, останется надеяться исключительно на «резиновое изделие номер один», суть – столь нелюбимые армейской братией вне зависимости от рода войск противогазы. Будем надеяться, командование это тоже понимает и с выгрузкой тянуть не станет…
Командование, разумеется, понимало и тянуть не стало: громко лязгнув, раздались в стороны носовые ворота десантного устройства; пошла вниз выкрашенная рыже-коричневой краской ребристая аппарель. Переменчивый черноморский ветер зашвырнул в расширяющуюся с каждым мгновением щель щедрую пригоршню соленых брызг, разметал на время сизые солярные выхлопы. Аппарель врезалась в волну, плеснувшую внутрь и покрывшую настил кружевами грязной пены, уступила место следующей, не менее активной.
Дождавшись полного раскрытия створа, командирский бронетранспортер тронулся с места и, наклонив косо срезанный нос, покатился вперед. Волна, несмотря на поднятый в верхнее положение отражательный щиток, накрыла корпус по самый башенный погон, перехлестнула через башню с задранным на максимальный угол КПВТ. Многотонная машина тяжело погрузилась в покрытую пенными бурунами пучину, подпрыгнула поплавком, неохотно выправилась и, врубив водометный движитель, двинулась к недалекому берегу, до которого оставалось всего каких-то метров триста. Следом скатился в море второй БТР, забирая чуть в сторону, затем третий – начавшаяся высадка чем-то подобна лавине, остановить которую уже практически невозможно… если, конечно, не произойдет чего-то вовсе уж неожиданного и идущего вразрез с планами командования. Но пока ничего подобного не происходило, хоть ветер, судя по срываемым с гребней волн пенным барашкам, внезапно и усилился, заодно в очередной раз изменив направление. Над головами торопливо затукали пятидесятисемимиллиметровые спарки корабельных автоматов АК-725 – операторы отрабатывали зачистку зоны высадки и артиллерийскую поддержку десанта, азартно пуляя холостыми в белый свет как в копеечку. Более серьезное вооружение, пара двадцатиствольных «Градов-М», по понятным причинам молчало: высаживаться предстояло не на полигон, а на самое обычное побережье.
Слева сдавленно матерился мехвод, и Степан его очень даже хорошо понимал: «восьмидесятка», при всех ее неоспоримых достоинствах, – все-таки не моторная лодка, а трехбалльное море – не равнинная река где-нибудь в средней полосе родной страны. Плавучесть так себе, управляемость – примерно на том же уровне. Главное – не встать бортом к волне, если захлестнет, несмотря на воздухозаборные трубы, двигатель – пиши пропало.
– Сань, спокойно, – поддержал товарища старший лейтенант. – Главное, направление и скорость держи, не дай нас развернуть и смотри не заглохни.
– Нормально все, – сквозь зубы ответил сержант Никифоров, механик-водитель. – Не учи ученого, командир. Лучше сверху глянь, как остальные идут.
– Добро. – Нарушая приказ ротного насчет «задраиться и не отсвечивать», Алексеев по пояс высунулся в командирский люк, поверх башни глядя назад. Пока вроде нормально: все боевые машины десантно-штурмовой роты благополучно покинули трюм, выстроившись следом за командирским бронетранспортером. Еще буквально несколько минут – и доберутся до берега. Оттеснят «потрепанного артогнем» условного противника, займут плацдарм и организуют оборону, дожидаясь подхода основных сил. В случае особо упорного сопротивления – вызовут, согласно сценарию маневров, воздушную поддержку. В принципе, ничего особенно сложного – за исключением разве что того факта, что и сам старлей, и его бойцы впервые высаживаются с моря. Форсирование водных преград, в том числе на плаву, отрабатывали многократно, а вот с борта корабля их пока еще не десантировали. Но ведь все в жизни когда-то приходится делать в первый раз, не правда ли?
Забираясь обратно в бронетранспортер, Степан зацепился взглядом за принайтованный к башне спасательный круг. Усмехнулся, припоминая недавнюю историю, связанную с этим самым спассредством. Смешно вышло, хоть и вполне в духе родной армии: с пару месяцев назад во время технических работ внезапно выяснилось, что штатного круга в наличии не имеется от слова «совсем». Поскольку, мягко говоря, его где-то, гхм, пролюбили тем самым легендарным военно-морским способом, в равной мере применимым как к собственно флоту, так и сухопутным частям.
Выслушав короткую, но весьма эмоциональную отповедь командира, мехвод клятвенно пообещал решить проблему. И буквально на следующий день притащил старый пробковый круг с напрочь облупившейся от времени краской и без страховочного леера, найденный, судя по объяснениям, на списанном рыболовецком сейнере, в полузатопленном состоянии доживающем последние дни на окраине местного порта. Так ли это на самом деле, Алексеев выяснять на всякий случай не стал, намекнув, что инвентарь необходимо срочно привести в уставной вид и закрепить на положенном месте. Причем закрепить так, чтобы намертво. Во избежание повторения, угу. Никифоров не подвел, и назавтра свежевыкрашенное в веселенький оранжевый цвет и воняющее не успевшей окончательно просохнуть краской спассредство оказалось надежно прикручено вязальной проволокой к скобам башни. Надежно – в смысле, что никакая волна не сорвет, не говоря уж о прочих первогодках с шаловливыми ручонками. Нарушение, понятно, но…
Куда любопытнее было другое: во время покраски Санька обнаружил в пробке явно не предусмотренное конструкцией отверстие, откуда при помощи автоматного шомпола без особого труда была извлечена пуля. Обычная пуля, прошедшая канал ствола, что подтверждалось оставшимися на потемневшей от времени рубашке нарезами. Вот только принадлежность найденного артефакта ни механику-водителю, ни старлею определить не удалось: на «калашовскую» семь-шестьдесят-два не похожа, на пулеметную, несмотря на схожий калибр, тоже. Видимо, то самое эхо войны, поскольку места тут героические, наши почти год с фрицами не на жизнь, а на смерть сражались. Вот только интересно, чья она? Наша, от какого-нибудь максима или ДП? Вряд ли, родной патрон 7,62х54 с тех времен не шибко-то и изменился. Значит, все-таки немецкая: поди отличи без штангенциркуля (которого под рукой, понятно, не имеется) советский калибр от фрицевского, там всей разницы-то три десятых миллиметра.
В конечном итоге пулю Степан, к вящей грусти подчиненного, собиравшегося изготовить из нее памятный талисман на грядущий дембель, прибрал. Так и таскал в кармане, пока не приехал на раскопки и не показал Виктору Егоровичу.
Опытный поисковик особого интереса к находке не проявил:
– Немецкая, понятно, семь девяносто два мэмэ, стандартный патрон. Или девяносто восьмой маузер, – увидев на лице морпеха непонимание, тут же пояснил, – это их основной карабин, 98-К называется, потом покажу, мои пацаны на гансовских позициях уже парочку подняли. Или пулемет, скорее всего, тридцать четвертый. Была бы гильза, сказал точно, там накол бойка разный, не спутаешь. Хотя возможны варианты, тут ведь и румыны оборону держали, а у них в основном чешское оружие было, под тот же боеприпас. Тебе это вообще сильно принципиально, Степ?
– Шутите? – улыбнулся старший лейтенант. – Нет, конечно, просто любопытно. Подчиненный мой нашел, когда спасательный круг реставрировал. – Алексеев вкратце пересказал эпопею с «пролюбленным» имуществом.
– Сейнер? Да, есть такой, знаю. Списан давно, даже странно, что до сих пор на металл не порезали, так и ржавеет потихоньку, бедолага. Участвовал в том самом десанте, между прочим! Да и потом не раз на плацдарм ходил, пополнение с боеприпасами доставлял, раненых на большую землю забирал. Ну ты понял, о чем я. Может, даже сам Брежнев на нем отметился! Хотя нет, это я приврал, тот кораблик на мине подорвался и потонул весной сорок третьего. Вроде бы «Рица» назывался, ежели память не подводит. Ладно, не о том речь. Потопали дальше?
– Пошли, Виктор Егорыч. Интересно тут у вас, серьезно говорю…

⁂

Высадиться без проблем все-таки не удалось. Когда до берега осталась буквально пара десятков метров, высокая прибрежная волна захлестнула воздухозабор, заливая двигатель. Никифоров не сплоховал, выровняв подставившую борт бронемашину, однако в следующий миг замкнуло аккумуляторы, остановились водооткачивающие насосы, и предпринимать что-либо стало поздно. Несколько секунд бронетранспортер еще двигался по инерции, затем передние колеса мягко ткнулись в круто поднимающееся дно, и «восьмидесятка» замерла, буквально на глазах проседая перетяжеленной кормой.
Старлей забористо выругался. Приехали! Точнее, приплыли! Ну и что теперь делать?! Да, собственно, понятно что: приказа высадиться на занятый условным противником берег никто не отменял. И то, что командирский бэтээр вдруг собрался ощутить себя подводной лодкой, командование учениями не волнует, поскольку это косяк исключительно старшего лейтенанта Алексеева и его героического, блин, экипажа.
Степан обернулся в сторону десантного отделения. Морские пехотинцы, хоть и слышали тираду взводного на втором командном, пока еще ничего не поняли:
– Бойцы, покинуть машину! До берега добираемся вплавь, тут всего ничего осталось, да и дно метров через пять повышаться начнет. Главное, оружие не утопите, потом не отпишемся. Васильев, совсем сдурел, куда полез? Выходим через верхние люки. Вешняков, откроешь левый, первым пойдешь, Старостин – правый. Приказ понятен? Готовы?
Крышки десантных люков распахнулись, в лицо пахнуло соленым морским ветром. И следом людей окатило перехлестнувшей через крышу бронетранспортера холодной водой. Внутрь боевого отделения хлынул самый настоящий водопад, мутно-пенистый, с клочьями бархатных водорослей, пахнущий йодом и отчего-то неотработанной соляркой. Вот и искупались пацаны…
– Вперед!
Дождавшись, пока семеро морпехов и наводчик покинут машину, Степан пихнул в плечо механика-водителя:
– Санька, я все правильно понимаю? Не заведешься уже?
– Виноват, тарщ командир, никак не заведусь. Гидроудар, движок залило. Наглухо. Видать, защитный клапан заело.
– Так чего сидишь? – взъярился старлей. – Или тебя приказ не касается? Живо наружу, автомат только прихвати, покоритель водной стихии! К берегу, вплавь, выполнять. Я следом.
– Так точно. – Мехвод откинул крышку своего люка, выбираясь наружу. В проеме мелькнули ребристые подошвы берцев, лязгнул о закраину АК-74, снаружи гулко плеснуло.
Алексеев на несколько секунд замешкался, вытягивая из-за спинки сиденья полевую сумку. Все, можно уходить… блин, ну как же глупо-то получилось! Это ж еще постараться нужно, на мелководье бронетранспортер утопить! Практически у самого берега! О том, что будет дальше, даже думать не хочется. Бэтээр после учений, понятно, вытащат, никуда он не денется, не те тут глубины, но все равно обидно. Да уж, лихо он свою офицерскую карьеру начал, нечего сказать… с туза зашел, как говорится. Эх, да что уж теперь…
Старший лейтенант повернул стопор командирского люка. Накрывшая корпус бронемашины волна щедро окатила голову и плечи, камуфляжная куртка мгновенно намокла и потяжелела. Стянув ненужный более шлемофон, Степан рывком высунулся наружу и ухватился за ствол пулемета, выдергивая из люка ноги. Еще одна волна мягко толкнула в бок и ушла, оставив на губах горько-соленый привкус. Хорошо хоть, плыть совсем недалеко, буквально несколько метров, а там уж можно будет и ножками по дну топать. Тренировать-то их, понятно, тренировали, но все ж таки заплыв в полном обвесе и с оружием – то еще удовольствие.
Очередная увенчанная пенистой шапкой волна ударила в борт, и бронетранспортер неожиданно сдвинулся с места, быстро погружаясь кормой. От неожиданности Степан едва не упал, рефлекторно привалившись к башне. В голове мелькнула мысль, что Никифоров, похоже, оставил коробку передач на нейтралке, и сейчас потерявшая плавучесть многотонная машина под собственным весом и весом набранной воды просто катилась вниз, словно с горки.
«Ну, салага, ты у меня теперь до самого дембеля из нарядов не выйдешь», – беззлобно ругнулся старлей, прикидывая, как лучше сползти в воду с тонущего бэтээра. Не бомбочкой же, словно в детстве, сигать, честное слово?
«Восьмидесятка» тонула все быстрее, вода с шумом лилась в десантные люки, захлестывала башенный погон, так что и дальше терять времени определенно не стоило. Алексеев оттолкнулся от брони, намереваясь съехать в волнующееся море, однако что-то резко дернуло его за рукав куртки, обжигая плечо короткой болью. Твою мать, за проволоку зацепился! За ту самую проволоку, которой мехвод, согласно командирскому же приказу, прикрутил к башне спасательный круг!
Потеряв равновесие, старший лейтенант рванулся, но камуфляжная ткань, зараза эдакая, выдержала. Смешно, старая форма, в которой он щеголял в курсантской учебке, скорее всего, уже бы благополучно порвалась, а вот «пиксель» нового образца… хотя, нет, уже ни разу не смешно. Поскольку бронетранспортер внезапно вильнул кормой, сбиваясь с относительно прямолинейного движения, и подставил борт новой волне. Степана окатило с головой, попыталось перевернуть, выворачивая руку. Автомат он поймал за ремень в последний момент, успев подумать, что большего бреда, чем утопить штатное оружие, для командира взвода и придумать сложно. Буквально только что об этом же предупреждал подчиненных – и на тебе. А вот полевую сумку он все-таки упустил. Еще рывок – едва плечо не вывихнул – с тем же, увы, результатом. Хорошую форму нынче для родной армии шьют, блин! Да какого хрена, в конце-то концов?!
Извернувшись всем телом, чтобы голова оставалась над поверхностью, Алексеев торопливо расстегнул застежки тактического жилета, сбрасывая намокшую «сбрую»; шумно отфыркиваясь, занялся курткой. Набитая запасными магазинами разгрузка камнем пошла на дно. Самым сложным оказалось вытащить руку из вывернувшегося наизнанку рукава – сначала одного, затем второго. Хорошо, догадался загодя выдернуть из ножен штык-нож. Прекрасно осознавая, что опасно задравший нос бэтээра вот-вот утащит его на дно, отмахнул лезвием, рискуя рассечь кожу – раз, другой. Готово. Перехватив штык левой рукой, занялся правой. Что-то сильно, до боли, дернуло запястье – похоже, ремешок наручных часов. Все, освободился. И даже нож ухитрился не утопить, на чистом автомате впихнув обратно в ножны. Вовремя – над головой как раз сомкнулась зеленоватая водная поверхность, пронизанная рассеянным облачным светом. Всплываем. Оттолкнувшись подошвами ботинок от брони, старлей рванулся вверх. Мгновение – и голова оказалась над поверхностью воды.
Что за хрень?! Почему ночь?! Какая еще на фиг, ночь?! День же только что был?! В глазах потемнело? Так не с чего вроде бы, он ведь не тонул, сознание не терял и башкой под водой ни обо что не ударялся.
Но самое главное – пронизывающий до костей холод. Ледяная вода перехватила дыхание, стянула грудь стальным обручем, обожгла тело под намокшей одеждой. Потребовалось усилие, чтобы сначала вытолкнуть из легких воздух, а затем сделать новый вдох. Изо рта вырвалось облачко пара, тут же унесенное прочь порывом морозного ветра. Рядом, буквально в каком-то десятке метров, внезапно коротко сверкнуло, по ушам и телу ударил тяжелый удар. Близкий взрыв поднял могучий фонтан воды, окатив, словно из шланга, знакомо пахнуло тухлятиной сгоревшего тротила.
Алексеев ошарашенно потряс головой. В воздухе коротко взвизгивали пули, одни высоко, другие – гораздо ниже. Некоторые попадали в воду, подкидывая высокие и узкие фонтанчики. Да что вообще происходит-то?! Почему ночь, почему взрыв, почему трассеры над головой летают и осветительные ракеты в небе висят?! Морячки с бэдэка что, вообще с ума посходили, по своим боевыми лупить?! Учения ведь, не война! Тут же люди кругом, десантники! К слову, странные какие-то десантники, определенно не его морпехи – в черных бушлатах и старых, словно в кино про Великую Отечественную, касках, мокро отблескивавших в свете коротких вспышек. Блин, да что это за…
Додумать мысль старший лейтенант не успел: новый взрыв оглушил его, отправив в беспамятство. Утонуть, несмотря на накрывший его вал вспененной воды, к счастью, оказалось не суждено: спас оказавшийся рядом пробковый круг, в который Степан намертво вцепился обеими руками перед тем, как потерять сознание. Не тот, который Никифоров притащил со старого сейнера и принайтовал к башне, а другой, поновее, окрашенный киноварью и свинцовыми белилами, с номером судна и леером из пенькового линя…

Глава 2
Попаданец

Район Южной Озерейки,  
ночь 4 февраля 1943 года  
– Одежка у него уж больно странная, – задумчиво сообщил седоусый старшина Левчук. – Не из наших точно, может, соседский? Они рядышком высаживались, могло волнами отнести. Разведчик, наверное, видал я у них такие штаны пятнистые. Ботинки опять же, а не сапоги.
– Очнется – спросишь, – пожал плечами рядовой Аникеев, подсаживаясь поближе к жарко растопленной трофейной буржуйке. – Ежели выживет, конечно. Уж больно перемерз, бедолага. Как бы воспаления легких не случилось. Февраль на дворе, не лето чай…
– Это да, – со знанием дела согласился старшина. – Пока мы с немчурой на первой линии окопов рубились, он так на бережке без сознания и провалялся. Я когда за ним после боя возвращался, грешным делом думал, что уж помер, бедолага. Ан нет, живучим оказался, не окочурился. Слушай, а может, он из танкистов? Ну тех, что на американских танках десантировались? То ли соляркой от него разит, то ли мазутом. Вон, и штаны все перемазанные, и волосы. Хорошо, кстати, что стрижен коротко, иначе б не отмыть было.
– Может, и так, – вяло согласился слегка размякший возле жарко натопленной бочки Аникеев. От влажного бушлата шел пар. С захваченной вместе с немецким блиндажом печкой им здорово повезло. Хотя, возможно, отрытые практически на самой окраине Южной Озерейки окопы были и румынскими, в этом боец не шибко разбирался – что те враги, что эти. Фашисты, одним словом, разве что каски разные. У одних глубокие, словно ночные горшки, у других – похожие на овальный таз с накладной блямбой-кокардой спереди. Главное, что драпанули быстро, не успев подорвать или заминировать столь нужное замерзшим советским десантникам укрытие. А вот выстилавшие дощатые нары старые шинели вместе с еще каким-то тряпьем пришлось сразу же выкинуть наружу, на мороз – уж больно много вшей фрицы развели. Впрочем, дело привычное, знакомое любому успевшему повоевать красноармейцу: где немец – там и вошь, как ни сыпь тем порошком, которым все вокруг и провонялось…
– Только какие там танки? Сам же видал, почти все на побережье и остались. Кого прямо на баржах пожгли, кого фрицы уже на берегу расстреляли. Танки, тоже мне! Жестянки консервные, мать их! Америка, понимаешь ли! Ничего нормально сделать не могут! Хотя тушенка у них, признаюсь, неплохая.
Пожав плечами, Левчук на всякий случай промолчал – в танках он разбирался не шибко, а политических моментов в разговорах предпочитал избегать, боясь снова попасть «на карандаш» товарищу политруку. Поскольку после того, как заявил, что Красная армия и безо всякой буржуйской помощи немца одолеет, выслушал целую лекцию о собственной политической недальновидности и прочем братстве народов, в едином порыве вставших на пути коричневой нацистской чумы. Политрук говорил красочно, образно и понятно, но старшину не убедил.
– А вдруг он того, шпион фашистский? – беззлобно подначил товарища Ванька, поворачиваясь к печке другим боком. – Уф, хорошо! Как думаешь, Семен Ильич? А мы его в расположение приволокли, спирт на растирание потратили, бушлат опять же выделили. Документов-то не имеется. И оружия, кстати, тоже. А что это за боец, ежели оружия нету? Дезертир или шпион, однозначно!
– Болтаешь много, – раздраженно буркнул Левчук, тем не менее ухмыляясь в прокуренные соломенные усы. – Наш он, верно говорю. Когда на берегу в себя пришел, так меня по матушке протянул, что любо-дорого было слушать. Практически не приходя в сознание. Никакой германец подобного не сумеет, поскольку кишка тонка, и вообще – Европа. А уж румун – тем более. Так что наш он, на то у меня никаких сомнений не имеется! Да и вообще, разведчик, однозначно. Гляди, какой у него штык при себе имелся. – Морской пехотинец рукояткой вперед протянул товарищу стандартный штык-нож от АК-74: – Видать, какая-то новая модель, я подобных ни у наших, ни у немчуры не видал. Жаль, винтарь его потонул, любопытно узнать, к какому оружию такая диковина прилагается. Определенно не к автомату, небось самозарядное что-то, навроде «светки». И колоть можно, и резать. А что до документов, так понятное дело – вместе с бушлатом на дно ушли. Не в штанах же ему красноармейскую книжку носить? А заодно он, похоже, и часы утопил – на коже след остался. Видать, когда верхнюю одежку скидывал, ремешок и порвался. Странно только, что на правой – левша, видать.
– На нож разведчика похож, – со знанием дела сообщил Аникеев, вертя в руках необычный штык. – Вроде как финка, но с пилкой поверху, чтоб и дровишек для растопки костерка напилить, и провод какой чикнуть. И рукоятка удобная, сама в ладонь ложится. А вот это – однозначно крепление на ствол. Вот только с этой дыркой непонятно, зачем она вообще нужна? Ножны есть?
Старшина усмехнулся:
– Заинтересовался все-таки, салага? То-то же. Имеются ножны, как не иметься. Бакелитовые, не как-нибудь! Ежели их вот таким образом со штыком соединить, ножницы получаются, я уж попробовал. Ну или кусачки. Для колючей проволоки, никак не иначе, грамотно придумано. А то «дырка», «дырка»… Кстати, тут и номер серийный набит, и надпись «сделано в СССР». Понял теперь?
– Понял, – мгновенно посерьезнел Иван. – Точно, разведчик-диверсант! Я про подобных бойцов краем уха слыхал, ОСНАЗ называются. Видать, от своих отбился, да взрывом контузило. А тут ты. Только это… они ж не армейцы, они ж совсем из другого ведомства. – Рядовой неопределенно мотнул головой куда-то в угол. – Может, стоило сразу в особотдел сообщить? Их же человек-то? А что соляром за версту воняет – так они десантом на танках идти могли, вот и перемазался. Или на сейнере в мазут по неосторожности влез.
– Может, и стоило. – Левчук аккуратно задвинул штык в ножны и с явным сожалением отложил в сторону. – Только где его сейчас искать, особотдел-то этот? Да и в бой скоро, германцы нам много времени не дадут, поди, и рассвета ждать не станут. Только не на танке он десантировался, а на сейнере плыл. Спасательный круг помнишь? Тот, что я еле-еле из его рук выдрал? Там номер судна на боку нарисован. Один из наших корабликов, однозначно. Или мотобот, или сейнер. Кстати, повезло ему: пуля немецкая прямиком в круг попала, да, видать, на излете была, в пробке застряла. Еще бы пару сантиметров в сторону – и аккурат в голову. Ладно, Ванюш, давай-ка попробуем его в чувство привести. Ты спирта в кружку плесни, ежели очнется, дадим выпить, все одно у нас другого лекарства нету.
– Ну давай. – Аникеев осторожно похлопал старлея по щекам. – Эй, братишка, ты как? Слышишь меня? Спирту хочешь?
– Тебе лишь бы кирнуть на халяву, – беззлобно хмыкнул старшина, скручивая с помятой алюминиевой фляги крышку. – Ему сначала водички бы в самый раз. Как насчет водички, браток? У Левчука водичка хорошая, колодезная, с большой земли…
Прохладная вода смочила спекшиеся губы, потекла по подбородку, намочила едва просохшую тельняшку. Алексеев инстинктивно попытался глотнуть, закашлялся и пришел в себя, очумело тряся головой. Собственно, он и без того уже практически очнулся, слышал разговор находящихся рядом людей, вот только суть до него так и не доходила, только отдельные слова. Обсуждали бой на первой линии окопов, где он отчего-то едва не замерз насмерть, американские танки, его штык-нож, называли разведчиком-диверсантом, упоминали особый отдел… по отдельности фразы казались понятными, но в целом картинка упорно не складывалась. При чем тут вообще его камуфляж, солярка, утонувшая винтовка – откуда у него, комвзвода, взяться винтовке?! – и какой-то пробитый немецкой пулей спасательный круг? Так, стоп, спаскруг, точно! Именно что спасательный круг! Пробковый, ага, с застрявшей немецкой пулей, которую однозначно опознал Виктор Егорович и которую он так и таскал в кармане…
Что все это значит?! Какой еще бой на первой линии окопов? Зачем они снова воюют с немцами – неужели бундесам прошлого раза не хватило? И почему февраль, если сейчас середина июля?
Обведя склонившихся над ним людей безумным взглядом, Степан прохрипел:
– Кто вы? Где я?
– А ну, Ванюш, подними его, – скомандовал старшина. – Похоже, и вправду в себя пришел, коль вопросы задает. Вот теперь можно и спирту дать.
– Ага, – Аникеев рывком усадил старлея на топчане, грубо сколоченном из неотесанных досок. Привалив спиной к бревенчатой стене, протянул кружку. – Накось глотни, браток, глядишь, попустит малехо. Только осторожно, не задохнись, чай, не водка. А следом водичкой запьешь.
Зубы коротко стукнули о край эмалированной посудины, в нос ударил резкий запах неразбавленного спирта. Обжигающий огненный комок скользнул, вышибая слезы, по пищеводу. Левчук предусмотрительно поднес к губам фляжку. Сделав несколько жадных глотков и отдышавшись, морпех несколько секунд прислушивался к своим ощущениям. По телу разливалось приятное тепло, в голове потихоньку прояснялось. Похоже, и на самом деле отпустило. Самое время получить ответы на некоторые вопросы, угу.
Старшина опередил:
– Ну вот, вроде бы ожил. Кто мы такие, спрашиваешь? Да понятное дело, кто – морская пехота мы, десантники. Где находимся – тоже не секрет, под Новороссийском, понятно. Южная Озерейка, ежели точно. А вот ты кто таков будешь? Назовись, что ли? А то спасти-то я тебя спас, на берег выволок, после сюда притащил, а вот про все остальное – одни только догадки и имеются. Имя свое с прочим званием-то хоть помнишь? Или память взрывом отшибло?
– П… помню, – чуть заикаясь, кивнул Степан. – Старший лейтенант Алексеев, комвзвода морской пехоты. Высаживался с десантного корабля, бронетранспортер заглох, начал тонуть, отправил бойцов вплавь. Сам тоже едва не утонул, когда выбрался на поверхность – контузило взрывом. Хорошо, успел за какой-то спасательный круг ухватиться. Больше ничего не помню, очнулся уже тут, с вами.
Услышал звание, Левчук хмыкнул, обменявшись с товарищем быстрым взглядом. На не слишком привычное название «бронетранспортер» он никакого внимания не обратил:
– Виноват, тарщ лейтенант, не знал, поскольку знаков различия при вас не имелось, как и документов. Разрешите представиться – старшина Левчук, рядовой Аникеев. Тоже морская пехота, понятно, двести пятьдесят пятая бригада, сто сорок второй отдельный батальон. Вы вообще как, оклемались? Видал, как вас в море снарядом накрыло, еще б чутка ближе – и амба. Так что свезло. А контузия – ничего, пройдет, по себе знаю.
– Автомат мой где? – потряс гудящей головой морпех, незаметно осматриваясь.
Он находился в каком-то блиндаже с низким бревенчатым потолком. По центру – грубо сколоченный стол, в дальнем углу – изготовленная из стандартной двухсотлитровой бочки печка-буржуйка, труба которой уходит в прорубленное в бревнах наката отверстие. Вход занавешен плащ-палаткой, за которой, нужно полагать, располагается еще и дверь, поскольку никакого сквозняка не ощущается, в землянке достаточно тепло. Вдоль стен – ничем не застеленные узкие лежаки-нары общим количеством три штуки.
На ближайших лежит пара солдатских вещмешков, горловина одного из которых распущена, рядом – нехитрое армейское имущество – исцарапанные до металла каски, гранатные и патронные подсумки, малые пехотные лопатки в чехлах, непривычного вида вскрытый патронный цинк, узнаваемые благодаря дисковым магазинам пистолеты-пулеметы Шпагина (или Дегтярева, откровенно говоря, Степан их не слишком различал, помнил только, что кожух ствола разный), еще какое-то оружие навалом.
Неяркое освещение дает стоящая на щелястой столешнице лампа, раньше виденная исключительно в кинофильмах, – подобные вроде бы назывались «летучей мышью». Пахнет сгоревшим керосином, оружейным маслом, кирзой, влажной одеждой, еще чем-то неузнаваемым, резко-химическим, в чем любой советский боец безошибочно опознал бы немецкий порошок от вшей.
– Так нету вашего автомата, потоп. Один только штык с ножнами и уцелел, вон он лежит. Только вы не переживайте, этого добра у нас полно. И трофейное имеется, и наше. – Собеседник тяжело вздохнул. – Много ребят сегодня побили, так что и оружие осталось, и боеприпасы. Подберем. С боеприпасом, правда, похуже, но без патронов не останетесь, верно говорю. Вы, товарищ командир, еще спирта хлебните да сухарем с тушенкой зажуйте, чтоб сильно не разморило. Вань, приготовь товарищу командиру закусить. Только быстренько. И бушлат накиньте, скоро знобить станет, я в сорок втором, было дело, в полынью, германской миной пробитую, провалился, знаю. Хороший бушлат, почти новый… – старшина хотел еще что-то добавить, но внезапно осекся, смущенно вильнув взглядом.
И Степан внезапно понял, что именно осталось недосказанным: бушлат еще какой-то час назад принадлежал одному из убитых десантников. Как и оружие, которое ему обещали «подобрать». Что, впрочем, не помешало ему натянуть практически сухой флотский бушлат, черный, с украшенными якорем латунными пуговицами.
А следом в голове полыхнула новая мысль: если он так легко все это принял, значит, уже догадался, ГДЕ он находится?! Точнее, КОГДА?! Догадался – и… согласен с этим?!
– Старшина, – горло свело предательским спазмом, на сей раз вызванным отнюдь не спиртом. Глубоко вздохнув, задержал дыхание, выждал пару секунд и продолжил: – Меня контузило, сами знаете. Провалы в памяти, смутно все. В голове – словно каша какая-то. Одно помню четко, другое – нет, третье – одни обрывки…
Ну сейчас – или никогда:
– Левчук, какой сегодня день?
Вопрос старшину, похоже, нисколько не удивил: пожав плечами, тот спокойно ответил:
– Дык тот же самый, что и был, четвертое февраля.
– Сорок третьего? – на полном автомате спросил Степан, уже точно зная , каким именно окажется ответ.
– Года-то? Да уж понятно, что не сорок первого. Хватит, наотступались! Скоро уже и вперед попрем! – Судя по всему, старлей случайно затронул больную для старшины тему. Хотя, если вспомнить его фразу про контузию и пробитую миной полынью, то повоевать он определенно успел немало.
– Про Сталинград-то хоть помните, тарщ старший лейтенант? Буквально позавчера новость прошла, в сводке передавали, и товарищ комиссар на политзанятии доводил. Неслабо мы там германцу накостыляли, ох как неслабо, цельную армию в плен взяли, да еще и с фельдмаршалом во главе! Имя вот только подзабыл, прибалтийское какое-то, что ли…
– Паулюс, – так же чисто автоматически ответил Алексеев, думая о своем. – Фридрих Паулюс его зовут. И ни разу он не прибалт, самый обычный немец.
Ну что ж, вот все и прояснилось, собственно.
Сейчас четвертое февраля одна тысяча девятьсот сорок третьего года. Двое суток назад капитулировала 6-я армия во главе с новоиспеченным фельдмаршалом Паулюсом, не оправдавшим надежд фюрера на собственное героическое самоубийство в обмен на новые погоны и фельдмаршальский жезл. Советское командование продолжает наступление на Ростов и Донбасс, готовит операцию на Майкопском направлении. И сегодня, буквально каких-то несколько часов назад, начался планируемый еще с конца осени 1942 года морской десант в районе Новороссийска. Тот самый, который, хоть и развивался совсем не по первоначальным планам, в конечном итоге привел к появлению легендарного плацдарма Малая Земля, впоследствии сыгравшего немалую роль в окончательном освобождении от вражеских войск как города, так и всего Таманского полуострова, ключом к которому и являлся Новороссийск. Основная группа десанта высаживалась здесь, у Южной Озерейки – или Озереевки, как ее станут называть в будущем.
Мощная такая группа, в состав которой входили две полнокровные бригады морской пехоты, 83-я и 255-я, 165-я стрелковая бригада, батальон легких танков, истребительный артполк ПТО и отдельный пулеметный батальон. С тыла должны были ударить высаженные в районе поселков Васильевка и Глебовка парашютисты авиадесантного полка, с которыми морпехам надлежало соединиться после подавления немецкой береговой обороны. Прикрывали высадку удары советских бомбардировщиков и артогонь привлеченных к операции пары крейсеров, нескольких эсминцев и канонерских лодок.
Увы, из-за череды роковых случайностей (сложные метеоусловия, задержка с погрузкой, отложившая выход в море почти на полтора часа, нескоординированность артиллерийских и авиационных ударов, плохая связь) и откровенных просчетов командования операцией высадиться удалось лишь полутора тысячам десантников первого эшелона при поддержке полутора десятков легкобронированных и слабовооруженных американских танков. Да и противник, как выяснили ценой собственных жизней советские морпехи, оказался полностью готов к отражению десанта именно на этом участке побережья, безнаказанно расстреливая подсвеченные прожекторами и осветительными ракетами десантные суда из мощных зенитных орудий и расположенных на обратных скатах высот минометов. Были повреждены или потоплены все три танкодесантных баржи-«болиндера», несколько буксиров, катеров, сейнеров и других плавсредств; сожжена большая часть танков, часть из которых не успела даже высадится на берег или преодолеть узкую полосу пляжа.
Ошибочно посчитав, что десант провалился, командующий операцией вице-адмирал Октябрьский в половине седьмого утра отдал приказ вернуть основную массу войск на базы, оставив морпехов без поддержки корабельных орудий и ожидаемой с минуты на минуту подмоги.
И все же им удалось пережить эту огненную ночь, добившись серьезного успеха: одновременно обойдя противника с тыла и флангов, они ударили по 88-мм зенитной батарее, вынудив ее командира взорвать орудия и уйти. И без того измотанные ночным боем румынские пехотинцы – а к сорок третьему году относительно их боевых качеств никаких сомнений уже не осталось не только у Красной армии, но и у самих гитлеровцев, – частично просто разбежались, частично сдались в плен.
Если бы в этот момент морские пехотинцы при поддержке уцелевших танков ударили в тыл остаткам противодесантной обороны, обеспечив безопасную высадку основных сил, вся история Южно-Озереевской десантной операции, равно, как и Новороссийска, могла бы пойти совсем иначе. Однако корабли, как уже говорилось, ушли…
Преследуя отступающего врага (и не закрепив за собой базы высадки, что оказалось серьезным тактическим просчетом – пляж вскоре снова заняли румыны), десантники с ходу захватили Южную Озерейку, к вечеру достигнув Глебовки и овладев ее окраинами, однако развить наступление дальше уже не сумели. Тем не менее еще почти трое суток оказавшиеся в окружении морпехи героически сражались против значительно превосходящего численностью и вооружением противника – спешно переброшенными в район боевых действий горными стрелками, атаковавшими советские позиции при поддержке танкового батальона и нескольких артбатарей. Кончались боеприпасы и перевязочные средства, но они держались. Но самое главное – все эти кровавые дни и ночи они оттягивали на себя силы практически целой вражеской дивизии, что и позволило вспомогательному десанту под командованием майора Куникова закрепиться в районе Станички, дождавшись высадки основных сил… тех самых основных сил, которые так и не пришли на помощь озереевским десантникам…
До сих пор доподлинно неизвестно, скольким из них удалось прорваться к ведущим бои в Станичке товарищам или скрыться от преследования в горных лесах, соединившись с остатками воздушного десанта или местными партизанами. Официально считается, что к Станичке вышло около двухсот морпехов; еще 25 вместе с последними уцелевшими воздушными десантниками эвакуировали кораблями, несколько бойцов скрылись в горах…
Вспомогательный же десант, изначально призванный просто отвлечь внимание противника от побережья в районе Озерейки и состоявший из неполных трех сотен морских пехотинцев без тяжелого вооружения, высаживался южнее, в районе небольшого поселка Станичка. Как порой и случается на войне, именно этому крохотному по военным меркам отряду под руководством майора Цезаря Куникова и суждено было добиться успеха. Закрепившись на берегу, а затем и выбив гитлеровцев из южной части поселка (потеряв при этом лишь одного бойца убитым и троих ранеными), советские десантники создали серьезную угрозу правому флангу немецкой обороны, так называемой «голубой линии».
Если бы комфлота Октябрьский не упустил момент, возвращая корабли на базы, а в эту же ночь перебросил сюда основную часть не состоявшегося под Озерейкой десанта, история Малой Земли тоже могла бы пойти совсем иначе. Но он этого не сделал, за что впоследствии – равно как и за множество прочих просчетов и ошибок – и был снят с должности. Корабли вернулись в Туапсе и Геленджик, откуда их пришлось возвращать приказом командующего Закавказским фронтом генерала Тюленева.
Продлившаяся с 5 по 15 февраля – войска выгружались исключительно в темное время суток – высадка позволила перебросить на плацдарм две бригады морской пехоты, стрелковую бригаду, противотанкистов (всего – более семнадцати тысяч бойцов со средствами усиления), доставить полтысячи тонн боеприпасов, продовольствия, горюче-смазочных материалов. Причем, по данным некоторых историков, все заняло куда меньше времени, не более пяти дней.
Так и началась знаменитая эпопея Малой земли, так или иначе ставшая одним из ярчайших эпизодов Великой Отечественной войны…

⁂

Нет, историей старший лейтенант Алексеев никогда всерьез не увлекался, скорее наоборот, просто так совпало. Родной 382-й ОБМП дислоцировался в Темрюке, потому славное военное прошлое Краснодарского края и, в частности, Новороссийска времен ВОВ бойцы – и особенно офицеры – знали более чем хорошо. Поскольку в определенной мере являлись прямыми наследниками тех самых легендарных морпехов, что прыгали в ледяную февральскую воду и двести с лишним дней насмерть бились с противником на берегу, под постоянными авианалетами и артобстрелами сдерживая натиск едва ли не всей 17-й армии вермахта.
Нельзя сказать, что на обязательных политзанятиях с историческим уклоном Степан столь уж усердствовал, но благодаря отличной памяти запомнил многое. Да и просто интересно было – не зря же во время отпуска на те раскопки поехал, вместо того чтобы поваляться на пляже и покрутить ни к чему не обязывающие шашни с местными девчонками. По собственной инициативе, между прочим, никто не тянул! И прадеды его с немцами воевали: один пропал без вести летом сорок первого где-то в Белоруссии, второй погиб тремя годами позже при освобождении Крыма.
Короче говоря, о том, как развивалась начавшаяся четвертого февраля десантная операция и как оборонялась Малая Земля, Степан знал достаточно неплохо, да и про осеннюю Новороссийско-Таманскую наступательную, которой, по сути, и завершилась битва за Кавказ, тоже более-менее помнил. Не так, чтобы навскидку отбарабанить все ключевые даты, номера подразделений и фамилии их командиров, но помнил. Такое вот, выражаясь языком авторов популярных нынче фантастических романов о попаданцах в прошлое (коими морпех особо никогда не интересовался, хоть и прочитал с подачи своих бойцов парочку, чтобы, как принято говорить, «быть в тренде»), послезнание. Или все-таки предзнание , ведь эти события еще не произошли?
На несколько секунд задавшись вопросом, какой термин более правильный, Степан неожиданно осознал, что к нему, несмотря на выпитый спирт, а вернее – как бы дико подобное ни звучало – благодаря ему, окончательно вернулась способность трезво размышлять…
Итак, он каким-то образом попал (перенесся? провалился?) в нереально далекое прошлое, в февраль сорок третьего года.
Вопрос, каким именно образом подобное вообще возможно, пока отложим как не имеющий ответа. Просто примем как непреложный и, пожалуй, не требующий дополнительных доказательств факт: он уже здесь. А заодно не станем ломать голову и над тем, для чего это произошло и есть ли у него шанс вернуться обратно в свое время. Попал – и попал. Как в том старом-престаром мультике говорилось «уж послала, так послала». Вот именно.
Подумаем лучше, что ему дальше делать. И вообще, и в частности. Вопрос, в принципе, риторический, понятно: воевать, что ж еще? С фашистами, ага. С теми самыми, из черно-белой кинохроники и цветных художественных фильмов. Которые убили обоих его дедов и еще несколько десятков миллионов хороших советских людей. Ладно, допустим. Никаких проблем и прочих моральных терзаний: именно этому его, собственно говоря, и учили, к этому и готовили. Да и новомодные психологические тесты однозначно показывали, что он готов к реальным боевым действиям. Так что повоюем с продвинутыми еврогейцами чай не впервой – предки не дадут соврать.
Что еще? Если судить по тем самым «попаданческим» романам, его могут раскрыть сотрудники особого отдела, поэтому стоит прикинуть, на чем он может спалиться. Одежда? Намокшие камуфляжные брюки и берцы у Левчука никакого особого удивления не вызвали, тельняшка – тем более. И даже опережающий это время на пару десятилетий штык-нож не заставил старшину немедленно разыскивать представителя «кровавой гэбни». Спасибо, нужно полагать, надписи «сделано в СССР» – а он-то, дурак, еще морщился, когда личное оружие выдавали: мол, старье семидесятых годов, неужели ничего поновее нет? Вот тебе и поновее, блин! Хорошо, хоть родной калаш благополучно утоп – он-то у него вполне новый… был, всего-то девяносто пятого года выпуска, и с соответствующей надписью на ствольной коробке. Повезло, хотя и жалко, конечно. Придется Михаилу Тимофеевичу с нуля свое легендарное детище разрабатывать…
«Жетон! – кольнула мысль. – Пойди объясни тем самым особым товарищам, отчего там «ВС России» выгравировано вместо привычного «РККА». Да и вообще, не используются в Красной армии жетоны, только бакелитовый медальон с вложенной внутрь бумажной анкетой – как там его Егорыч называл, «ЛОЗ», что ли? Хотя стоп, тут как раз все в порядке – опознавательный жетон он, как и большинство других морпехов, сразу же намертво приклеил скотчем к удостоверению личности, которое носил во внутреннем кармане куртки. Поскольку ношение его на шее на корабле категорически не приветствовалось и даже запрещалось с точки зрения техники безопасности. Зацепишься за что-то – и каюк. Если шнурок вовремя не порвется, или придушит, или кожу до мяса раздерет. Правда, в форменных брюках имелся еще специальный кармашек под поясным ремнем, но о том, чтобы кто-то таскал там жетон, Степан даже не слышал – потеряешь, позабыв вынуть, при первой же стирке, и потом придется восстанавливать, предварительно выслушав от вышестоящего начальства много интересного о себе, любимом. А куртка благополучно утонула вместе с бронетранспортером, полевой сумкой и разгрузкой. Ну и с автоматом, как неожиданно выяснилось. То ли еще там, в будущем, то ли уже здесь, в прошлом. Кстати, насчет времени…»
Старший лейтенант бросил быстрый взгляд на запястье, с трудом подавив разочарованный вздох. А вот часов реально жалко, хорошие были часы, водонепроницаемые, противоударные, с автозаводом и кучей всяких полезных опций. И недешевые, кстати. Купил на выпуск из училища, думал, всю жизнь проносит, а оно вон как вышло – пошли на дно вместе со всем остальным имуществом. Небось, лежат себе тихонечко на донном песочке, время отсчитывают, поскольку водонепроницаемые, аж до ста метров давление держат. И ежели производитель батареек в рекламе не врет, в аккурат до самой победы и дотикают. Кстати, насчет того, что он левша, старшина ошибся: многие бойцы носили часы именно что на правой руке, чтобы не выходили из строя от вибрации при частой стрельбе из автомата.
Все? Ну да, вроде бы все. Больше его принадлежности к иному времени (равно как и другой армии и стране) выдать ничего не может, поскольку никаких татуировок он не имел, да и в карманах брюк ничего предосудительного не было. Разве что давешняя пуля и тот самый дешевый перочинный ножик, что отчего-то поверг в шок парочку военных археологов. Если не потерял, пока в море барахтался, конечно. Ну нож-то вообще не проблема, если вдруг и прицепятся – легко отбрешется, что, мол, трофейный. Или у фрица прихватизировал, или выменял у кого-то из успевших повоевать бойцов. На папиросы, допустим, выменял, поскольку сам не дымит, а табачная пайка бойцу наверняка положена. Или тут больше махорка (которую старлей, к слову сказать, ни разу в жизни в глаза не видел) распространена?
Вспомнив про нож, Алексеев на миг замер, пытаясь поймать ускользающую мысль. Не поймал, хоть и остался в полной уверенности, что мысль определенно была важной. Возможно, даже с приставкой «очень»…
А в следующий миг все это и вовсе отошло на второй план.
Блиндаж внезапно вздрогнул до самого основания, утоптанный пол ощутимо долбанул по подошвам, на голову и шею щедро сыпануло с разошедшегося потолка – хреново немцы строили, видать, поленились лишний накат сделать – землей и древесной трухой. Вытяжную трубу смяло, и покосившаяся буржуйка густо задымила, наполняя помещение едкой гарью. Керосинка опрокинулась и судорожно заморгала, отбрасывая на стены тревожные мечущиеся тени.
Долей секунды спустя пришло забивающее уши «бу-бу-м-м-м» близкого взрыва. А следом – и еще одного. И еще…

Глава 3
Артналет

Район Южной Озерейки,  
утро 4 февраля 1943 года  
Степан отреагировал на полном автомате, на рефлексах отрабатывая намертво вбитые боевые навыки: выйти из-под обстрела, найти укрытие, проверить оружие, вступить в бой. Мельком порадовался, что керосинка не погасла: в темноте пришлось бы куда как сложнее. Метнувшись к нарам, ухватил ближайший автомат и подсумок с запасными дисками и, пригнувшись, чтобы не расшибить голову о просевшую подпорную балку, рванул к выходу. Сорвав плащ-палатку, толкнул дверь от себя, краем сознания припомнив, что открываться она вроде бы должна наружу, дабы не внесло внутрь ударной волной близкого взрыва. Или все-таки наоборот, чтобы снегом или землей не привалило? К занятиям по полевой фортификации Степан, как и большинство курсантов, относился без особого пиетета, искренне полагая, что в современной высокоманевренной войне морпехам копать блиндажи уж точно не придется, тем более для подобного имеются инженерные войска, а вот надо же – и запомнилось кое-что, и пригодилось. В том смысле, что дверь послушно распахнулась – именно что наружу …
Левчук с Аникеевым, судя по металлическому лязгу и сдавленному мату за спиной, отреагировали столь же быстро и занимались примерно тем же самым. То есть экстренно «выходили из-под обстрела», не дожидаясь повторного прилета фугасного подарка, который, вполне может статься, на сей раз ляжет с полным накрытием и от которого вряд ли защитит хилый накат немецкого – или кто там его строил? Вроде бы в разговоре еще и румын упоминали? – блиндажа. А в том, что на втором слое бревен вражеские саперы определенно сэкономили, Степан даже не сомневался, уж больно щедро сверху землицей сыпануло.
Снаружи была сизая от дыма морозная ночь, и тухло воняло сгоревшим тротилом.
Алексеев на секунду замешкался, пытаясь сориентироваться и понять, куда, собственно, следует бежать. Нет, понятно, конечно, что вверх по нескольким вырубленным в мерзлой земле ступенькам – и дальше по ходу сообщения, вот только оный ход уходил и вправо, и влево.
– Направо давайте, тарщ лейтенант, – ощутимо пихнул в спину старшина. – Левый ход наверняка завалило, как раз с той стороны и рвануло.
Степан послушно двинулся в указанном направлении, успев пробежать метров пять, прежде чем очередной осколочно-фугасный подарок лег совсем недалеко от траншеи: похоже, фрицы заранее пристрелялись по собственным бывшим позициям. Короткая вспышка, могучее «бу-бумм», выворачивающий внутренности акустический удар – и лупящие по головам и спинам залегших бойцов комья мерзлой земли. Спустя буквально секунду – еще один разрыв, теперь где-то позади, как бы даже не в районе блиндажа, светлая ему память, коли так. Похоже, угадал: в окоп посыпались обломки искромсанных бревен, расщепленные доски, еще какой-то мусор.
– Ух, ё! – прокомментировал происходящее старшина, тряся головой. – Метко садит, сволочь! Держите, тарщ лейтенант, шлем, а то, не ровен час, голову зашибет! А вот автоматик вы бы мне…
Левчук не договорил, одновременно с высверком очередного взрыва утыкаясь в землю. Снова бабахнуло, щедро одарив морских пехотинцев новой порцией земли. Впрочем, Алексеев его прекрасно понял: судя по всему, пистолет-пулемет, который он прихватил, покидая блиндаж, принадлежал старшине. Не оборачиваясь, забрал у бойца каску, напялил на голову. Не успевший просохнуть подшлемник неприятно холодил кожу, и Степан искренне надеялся, что влажный он из-за морской воды.
Еще один взрыв, и еще – немцы лупили залпами, не жалея боеприпасов. Утоптанное дно траншеи ходило ходуном, с оплывающих буквально на глазах стенок сыпалась земля, по затянутой плотным сукном бушлата спине и шлему молотили камни, в ноздри лезла тухлая кислятина сгоревшей взрывчатки.
Взрыв. Снова взрыв. Перерыв в пару-тройку секунд. Взрыв. Взрыв. Пауза. Взрыв. Пауза. Взрыв.
И только сейчас, всем телом вжимаясь в промерзшую наковальню новороссийской земли, по которой с безжалостным постоянством долбил исполинский молот немецкой батареи, впервые оказавшийся под артобстрелом Степан вдруг осознал, что именно  он видел во время раскопок. И почему поисковики говорили, что в окрестностях города грунт в буквальном смысле нашпигован металлом. Вот этим самым металлом, который сейчас с нежным журчанием падал на занятые советскими морпехами бывшие фашистские окопы. И еще старший лейтенант неожиданно поймал себя на мысли, что точно не уверен, гаубицы по ним лупят или минометы: слух отшибло после первых же разрывов, так что пойди пойми, журчит оно или воет…
Взрыв. Взрыв. Взрыв. Оглушающая звенящим беззвучием пауза и противный металлический привкус во рту. Взрыв. Взрыв. Короткая передышка. Взрыв. Взрыв. Взрыв.
Аникеев все-таки не выдерживает, что-то иссупленно кричит (сквозь напрочь забитые уши не пробивается не один звук, кроме бесконечного глухого бумканья новых разрывов) и пытается встать. Но опытный старшина вовремя хватает его за поясной ремень, дергая назад и прижимая в земле.
И неожиданно наступает тишина.
Настоящая, а не звенящая в ушах тишина. Нет, противный, проникающий куда-то под самую черепную коробку комариный звон никуда не уходит, лишь меняет тональность. Старлей инстинктивно трясет головой, словно это может помочь. Осторожно приподнимается. С каски и бушлата сыплется земля, рот и нос забиты пылью. Неужели все закончилось? Интересно, сколько времени прошло? Час, два, больше? Нет, понятно, конечно, что глупость, что прошло от силы несколько десятков минут, но подсознание не верит, убеждая в обратном…
Левчук что-то говорит, и Степан неожиданно осознает, что уже начал его слышать:
– Впервой, что ли, говорю, под обстрел попал, лейтенант?
Морпех согласно кивает, судорожно, до рвущего горло кашля отплевываясь. Странно, вроде и земля мерзлая, а во рту – сплошная пыль, словно летом. И слюна вязкая, коричневая такая, будто шоколадный батончик сжевал. Вот только вкус у этого батончика больно уж странный.
– Тогда понятно, когда в первый раз, оно завсегда страшно. Я, тарщ лейтенант, честно вам признаюсь, когда впервые под германскими фугасами полежал, едва того, под себя не сходил. Причем сразу в обоих смыслах. Одно удержало – позориться перед товарищами уж больно не хотелось. А после и вовсе не до того стало, когда немец на наши позиции попер. Он-то, дура, считал, что с земелькой нас качественно перемешал, а мы ему так дали, что еще почти сутки позицию держали. Далеко это было, под самой Москвой. Ну так чего, оклемались? Держите-ка вот фляжечку, рот прополощите да водички глотните. Немного только, когда еще доведется новой набрать.
– Нор… нормально, – наконец отдышался Степан, с благодарностью принимая фляжку. – Спасибо, старшина. Что теперь?
– Так оно понятно что, – добродушно ухмыльнулся старшина. – Сейчас фриц на нас двинет, чтобы обратно из окопов выбить. Ну а мы ему прикурить дадим, чай, не впервой. Вы мне только оружие мое верните, добро? Поскольку штатное, и номерок в соответственном документе прописан. А я вам взамен другой дам, как давеча и обещался, и боеприпасом на первое время поделюсь.
Так до конца и не пришедший в себя Алексеев автоматически протянул старшине пистолет-пулемет, получив взамен точно такой же, разве что с расщепленным пулей или осколком прикладом, впрочем, надежно удерживаемым затыльником. С интересом повертел, изучая, благо света почти хватало: неподалеку что-то достаточно жарко горело. И надеясь при этом, что со стороны это не выглядит достаточно подозрительно – проверяет себе человек оружие, чтобы не подвело в самый ответственный момент, и проверяет. Мало ли что – грязь куда не следует набьется или заклинит чего, автомат-то не новый, недаром приклад расщепило. Не скажешь ведь, что впервые в руках держишь?
Ну да, тот самый знаменитый ППШ-41, знакомый по кинофильмам о войне и музейным экспозициям. Знать бы еще, как именно им пользоваться. Со спусковым крючком все понятно, со шпеньком впереди от него – тоже: ничем иным, кроме переводчика огня, он быть просто не может. Стопор магазина также вопросов не вызвал, хоть и располагался не шибко удобно – зимой да в толстых перчатках фиг сдвинешь. А вот где на этом легендарном раритете расположен предохранитель, еще нужно будет выяснить. Хотя вот же он, ребристый ползунок на рукоятке затворной рамы, входящий в соответствующий паз ствольной коробки. Вот и разобрались… наверное.
– И вот еще держите, тарщ лейтенант, мне чужого не нужно. – Старшина протянул Степану калашниковский штык-нож, о котором он, честно говоря, даже и не вспомнил. – Расскажете потом, от чего такая диковина?
– Обязательно, – машинально кивнул морпех. – Спасибо, старшина!
– Вот и договорились. Ванька, ты как, отошел малость? Поднимайся, да пошли позицию искать, потом, нутром чую, времени не будет. Я первым, вы с товарищем командиром следом. Тарщ командир, еще вопросик разрешите: а по имени-то вас как зовут? А то в блиндаже вы только фамилию назвали да звание.
– Степаном.
– Хорошее имя, правильное, – одобрил Левчук. – А меня Семеном матушка с батяней при рождении нарекли. Ну а товарища нашего Иваном кличут, это, полагаю, вы уж и без меня поняли. Вот и познакомились, стало быть.
Следующие несколько минут они пробирались по засыпанным близкими взрывами ходам сообщения. Бывшей вражеской линии обороны, кое-где полностью разрушенной прямыми попаданиями, досталось всерьез, однако в целом разветвленная сеть окопов все-таки уцелела. Не оттого, понятно, что немцы с румынами столь уж строго придерживались правил полевой фортификации, а благодаря многочисленным промахам собственной же артиллерии.
Пришедшие в себя после получасовой артподготовки морские пехотинцы занимали позиции, обслуживали оружие, оказывали первую помощь раненым, торопливо восстанавливали оплывшие окопы, истово рубя пехотными лопатками мерзлый грунт. Ни малейших признаков паники или даже растерянности не было: бойцы просто занимались привычной работой .
Перебираясь вслед за товарищами через завалы, уступая дорогу тащившим раненых и боеприпасы морпехам, старший лейтенант впервые в жизни увидел погибших в бою солдат – до того как-то не доводилось: в горячих точках Алексеев не служил, а на учениях несчастных случаев не случалось. Вот только выглядели павшие вовсе не так, как представлялось ранее, – изломанные взрывами, со снесенными осколками черепами и оторванными конечностями, с вывороченными из живота парящими на морозе сизо-серыми кишками, перемешанными с землей…
В какой-то момент Степана откровенно замутило, и без того ватные ноги задрожали, и он был вынужден привалиться к стенке окопа. Они как раз проходили мимо сидящего на корточках бойца, чье обезображенное лицо под пробитой крупным осколком каской было залито кровью, в полутьме кажущейся почти черной. Прошив тонкую сталь, осколок отклонился вниз, нелепо выворотив нижнюю челюсть, жутковато отблескивавшую в неверном свете двумя коронками из нержавейки на коренных зубах.
Опытный вояка Левчук, бросив на Алексеева быстрый взгляд, тут же отреагировал:
– Ничего, лейтенант, и так тоже бывает. Ты ж вроде из разведки, неужто раньше мертвяков не видал? – Старлей так и не понял, отчего старшина обращается к нему то на «вы», то на «ты». Да и какая, в принципе, разница?
– Из разведки, – кивнул морпех, потихоньку вживаясь в недавно озвученную самим же старшиной легенду – Но не видел, сразу после учебки сюда направили. Первый бой.
– Тогда понятно, – абсолютно серьезно кивнул тот. – Все мы такими были. Ты смотри, смотри, командир, запоминай. Чтобы потом сомнений ненужных не испытывать и врага не жалеть. Когда с германцем в рукопашной схватишься, злее будешь. И решительнее. – Наклонившись к убитому, старшина что-то сделал, протянув Степану поясной ремень с несколькими брезентовыми подсумками под автоматные магазины. – Держи… да держи, говорю, твою ж мать! Ему уже не нужно, а у тебя всех боеприпасов один диск! Вот еще гранаты возьми и лопатку, полезная вещь.
Шумно сглотнув, старший лейтенант принял скользкий от крови ремень, подпоясал бушлат, чисто автоматически запихнул за пояс две непривычного вида гранаты. Вроде бы РГД-33 подобные назывались. Прицепил рядом ножны со штык-ножом. Малую пехотную лопату после некоторого колебания просто засунул черенком за ремень на пояснице, поскольку чехла к ней отчего-то не прилагалось. Лопатка, к удивлению Степана, оказалась самой обычной МПЛ-50, отличаясь от привычной ему разве что клепаной тулейкой и обжимным кольцом. В остальном же – все то же самое, что и в его время: пятиугольный штык и отполированный ладонями неокрашенный черенок с утолщением на конце.
– Молодцом, – одобрил старшина, надвигая на изувеченное лицо погибшего пробитую каску. – А то, что накричал на вас, тарщ лейтенант, так извиняйте, не со зла, а чтобы в чувство привести. Потом можете соответственным образом в рапорте оформить, мне уж не впервой.
– Какой на… рапорт, совсем, что ли, сдурел? – дернулся Степан, внезапно ощутив, что, похоже, окончательно пришел в себя. – Спасибо…
– Да завсегда пожалуйста, – хмыкнул тот, дернув небритой щекой. – Идемте, Ванька вон позицию подобрал. Сейчас попрут.
– Немцы? – проявляя чудеса догадливости, переспросил морпех.
– Угу. Или румыны. Не беда, нам особо долго-то держаться и не нужно, скоро наши вторую волну высадят, всяко попроще станет. Да и корабельной артиллерией подмогнут, чтобы всяким гадам жизнь медом не казалась. Долбанут главным калибром по разведанным ориентирам, только клочки по закоулочкам полетят, – и добавил с ухмылкой: – Ну ежели не промажут, понятно.
Несколько секунд Алексеев осмысливал услышанное, пытаясь сложить в уме хрестоматийные два и два, затем обратился к товарищу:
– Старшина, а сколько сейчас времени? Часы у тебя есть?
– Имеются, – гордо хмыкнул Левчук, задирая рукав бушлата. – Как младшему комсоставу да без часов? А времени сейчас в аккурат начало седьмого утра. Двадцать три минуты, ежели точно.
– Извини, старшина, но не будет никакой высадки. Ушли корабли, вот прямо сейчас в открытое море и уходят. И артподдержки тоже не будет.
– То есть как это не будет?! – протянул морской пехотинец, мгновенно закаменев лицом. – Это вы чего такое сейчас говорите? Панику с прочим пораженчеством разводите? Нехорошо получается, товарищ старший лейтенант … – последнее прозвучало почти как ругательство. Привлеченный повышенным тоном Аникеев, до того раскладывавший запасные магазины и гранаты в наскоро вырубленной в глине нише, непонимающе обернулся. И, словно бы случайно, перехватил поудобнее свой автомат.
Краем глаза отметив, что кожух ствола пока смотрит в землю, Степан продолжил:
– Ну ты ж уже догадался, что я из разведки, так? – Левчук осторожно кивнул. – Вот и слушай дальше. Раньше никак не мог сказать, права такого не имел. А теперь – могу, поскольку срок вышел. Главный десант изначально планировался именно там, в районе Станички. Сегодня – захват плацдарма, завтра, пятого числа, основная высадка. А здесь, где нас немцы с румынами ждали и к встрече подготовились – ну ты это и сам прекрасно видел, – проводился отвлекающий маневр, понимаешь? Только об этом практически никто не знал. Наша… ну в смысле моя группа должна была… впрочем, уже и неважно, поскольку нету больше моей группы.
– Так вроде бы наоборот все должно было произойти? – сдвинув каску на затылок, потер лоб старшина. – Нам именно так и доводили, на картах показывали…
– А ты еще не понял? – делано ухмыльнулся Степан, подумав при этом, что врать героическим предкам, конечно, очень плохо и стыдно, но иного выхода все равно нет. Сколько их там вышло к Станичке, около двух сотен из почти полутора тысяч? Да, именно так, максимум двести человек вместе с ранеными. А так, глядишь, и удастся кое-что изменить. Заодно и себя залегендирует – или как там подобное у авторов попаданческих романов обзывается? – Вот и фрицы так считали, потому и расколошматили нас в хвост и гриву. Только мы их в конечном итоге обманули, так уж выходит.
– Звучит вроде бы правдоподобно, – переглянувшись с Аникеевым, пробурчал тот, – да и объясняет, пожалуй что, многое. Ребят только жалко, сколько полегло, и сколько еще погибнет, когда эту атаку отобьем и поселок брать станем…
– Извини, старшина, тут мне ответить нечего. Я в Генштаб не вхож, не мой уровень, сам понимаешь. Да и вообще, первый бой, сам видел, как меня колбасило.
– Чего делало? – откровенно захлопал глазами Левчук. – Колбаса-то тут каким-таким боком?
– Да просто выражение такое, – отмахнулся морпех, лихорадочно придумывая подходящую отмазку. А вообще за языком теперь придется следить, тут тебе не родной двадцать первый век и даже не конец двадцатого. Сболтнешь что-то, не подумав, – объяснять придется, что в виду имел, поскольку это тебе не в интернетиках всякую хрень в комментах нести, на теплом диванчике с холодным пивком сидючи…
О, вроде придумал:
– Ну помнишь, немцев во времена Первой мировой колбасниками называли? Мне один мой боец об этом рассказывал, у него то ли батя, то ли дед на той войне воевал. Отсюда и пошло. Одним словом, «колбаситься» – значит, когда тебе сильно плохо. Как фрицам в те времена.
– Было такое, слыхал, – неожиданно легко согласился старшина. – Жаль, не дожали сволочей в империалистическую, и четверти века не прошло, как снова голову подняли да на нас поперли. Ничего, на этот раз в порошок сотрем да по ветру развеем, чтобы в третий раз не повторилось. А словечко смешное, да, надобно запомнить. Добро, тарщ лейтенант, после договорим. Располагайтесь вон там, а мы с Ванькой по сторонам. Коль осветительными ракетами пулять начали, значит, вот-вот в атаку пойдут…
Проверяя оружие, старлей неожиданно поймал себя на мысли, что практически не испытывает страха. Определенное волнение, понятно, ощущалось – щекотало в животе, чего уж там, достаточно ощутимо щекотало, – но вот страха как такового отчего-то не было. Хотя десять минут назад, когда под обстрелом в землю вжимался, казалось, от ужаса с ума сойдет. Или как минимум обос… опозорится, в смысле.
Вместо этого его разумом неожиданно овладело не испытанное раньше чувство абсолютной нереальности происходящего.
С одной стороны, Степан отлично осознавал, что сейчас придется – впервые в жизни, между прочим! – стрелять в живых людей. Не пулять на полигоне по ростовым мишеням ради сдачи зачета по огневой подготовке, а вести прицельный огонь, стараясь гарантированно УБИТЬ, не подпустив к своим окопам. Поскольку, если подпустит, если вон те самые смутно видневшиеся вдали фигурки, в неверном свете очередной вспыхнувшей под низкими тучами осветительной ракеты отбрасывающие на землю изломанные тени, ворвутся сюда, начнется рукопашная. И тогда их тоже придется убивать, но уже как-то иначе – бить прикладом, колоть штыком, рубить лопаткой, если никакого другого оружия уже не останется…
Но, с другой стороны, старший лейтенант никак не мог отогнать навязчивую мысль, что ему придется стрелять в тех, кто и так уже давным-давно мертв. Кого просто не может существовать с точки зрения родившегося спустя пять десятилетий после окончания этой войны человека. Сражаться с теми, чьи пожелтевшие костяки в изъеденных временем касках показывал ему на раскопе Виктор Егорыч – там, на плацдарме, хватало не только останков наших бойцов, но и гитлеровцев.
Морпех потряс головой – не закрепленная подбородочным ремешком каска мотнулась из стороны в сторону, – блин, да что за фигня-то в голову лезет?! Это там, в его времени, они давно мертвы, а здесь – живее всех живых. Так что вовсе никакие они не зомби из тупых амерских фильмов и компьютерных стрелялок, а самый настоящий противник. И идут сюда с единственной целью – убить и его самого, и всех его товарищей, из которых он пока знает лично лишь двоих, старшину Левчука и рядового со смешной фамилией Аникеев. Убить раз и навсегда; так, чтобы это уже их кости через семьдесят лет поднимали из слежавшейся глины пока еще не родившиеся поисковики… и в этот момент старший лейтенант Алексеев неожиданно понял, какая мысль занозой застряла в его памяти за секунду до начала артобстрела.
Ну да, конечно – военные археологи, раскоп, пожелтевшие кости в рыжей глине – и найденный с одним из погибших бойцов перочинный нож. Его  собственный нож, недаром же царапина на рукоятке показалась смутно знакомой, хоть в тот момент он и не обратил на это ни малейшего внимания! Значит, сегодня, возможно, вот уже прямо сейчас, он и погибнет?! Нет, чушь, раскопки ведь проходили в районе Мысхако, до которого отсюда еще нужно суметь добраться. Так что время у него пока что имеется, как минимум до того момента, когда он доберется до Малой Земли.
Старлей невесело усмехнулся: вот такая у него, получается, фора образовалась – знать, когда и где погибнет. Жаль, не уточнил у Егорыча, когда именно тех пулеметчиков завалило взрывом немецкой бомбы или снаряда: плацдарм-то обороняли больше семи месяцев, с февраля по сентябрь. Могли и зимой погибнуть, и летом, и в начале осени. Но, как бы то ни было, нужно иметь в виду. Правда, имеется и кое-что обнадеживающее: насколько понял Степан из кратких пояснений поисковиков, кроме перочинного ножика, больше ничего странного  среди останков не обнаружилось. Например, штык-ножа к АК-74; того самого, который он буквально только что подвесил на поясной ремень. Плюс у одного из бойцов имелся при себе смертный медальон – даже если предположить, что новороссийские копатели нашли именно его кости, «смертнику» у него уж точно взяться неоткуда. А значит, еще вовсе не факт, что в том окопе лежал именно он…
– Тарщ старший лейтенант, да что с вами такое?! – раздраженный окрик старшины Левчука оторвал Степана от размышлений. – Зову вас, зову, а вы словно оглухели вконец!
Алексеев мотнул головой, возвращаясь в реальность:
– Извини, старшина, задумался. Да и слышу еще хреново, контузило же, забыл? Что случилось?
– Да говорю, приказ по цепочке прошел, до пулеметов огня не открывать, а после – подпускать поближе и бить наверняка. И патроны беречь.
– Поближе – это метров на триста? – припомнив то немногое, что он помнил касательно прицельной дальности ППШ, деловито осведомился морпех.
Старшина ухмыльнулся в прокуренные усы:
– Ну тут уж я не знаю, как вас, разведчиков, учили, может, вы и с трех сотен попадете. Но я бы патроны зазря не жег, метров на сто пятьдесят подпустил. Так, чтобы без промаха. Хотя какое уж там без промаха, при такой-то видимости. Одна надежа на пулеметы да снайперов наших, глядишь, и дрогнет фашист, откатится. Ну а мы следом двинем, на его плечах, так сказать, поселок и возьмем.
– Ладно, я понял, – на всякий случай свернул дискуссию Степан: не хватало только, чтоб старшина заподозрил, что он впервые в жизни держит в руках подобное оружие! Разведчик же, пусть и первый бой. А коль разведчик, значит, на стрельбище должен был кучу патронов спалить, тренируясь. Но стрелять первое время нужно будет короткими очередями, не столько ради экономии боеприпасов, сколько привыкая к незнакомому стволу. Отдача-то у него наверняка поменьше, чем у калаша – и патрон слабее, и сам массивнее, – но вот с забросом ствола еще придется разбираться. А уж дальше как-нибудь разберется, зря, что ли, в училище одним из лучших по огневой подготовке числился? Да и не только он один: учили будущих морпехов, что называется, на ять. Приноровится, ничего…

Глава 4
Первый бой

Пос. Южная Озерейка,  
утро 4 февраля 1943 года  
Первыми, как и предполагалось, заработали пулеметы, судя по звуку, сразу с десяток. Несколько секунд Степан заворожено наблюдал за трассерами, помогавшими стрелкам корректировать огонь. Зрелище, хоть и знакомое по ночным стрельбам на полигоне, оказалось завораживающе-красивым, особенно, когда трассирующая пуля рикошетировала от незаметного в темноте камня или другого препятствия и, резко изменив траекторию полета, коротким росчерком уносилась в темное небо. Противник скорострельное огненное шоу, похоже, тоже оценил по достоинству, видимо от избытка чувств, предпочтя наблюдать за ним исключительно вжимаясь в землю и огрызаясь редким неприцельным огнем. В основном ружейным, хоть со стороны Озерейки и лупило в ответ несколько машингеверов и с десяток минометов, практически наугад пытавшихся подавить советские огневые точки.
Опытным пулеметчиком морпех не был, хоть и спалил во времена оны положенное количество патронов из штатного ПК, который знал, что называется, «до последнего винтика», но должен был признать, что тот, кто размещал огневые точки и нарезал стрелкам сектора, свое дело знал туго. Работающие одновременно и по фронту, и с флангов «Максимы» и «Дегтяревы» не оставили первой волне атакующих практически никаких шансов. Особенно, после того, как звонко захлопали тридцатисемимиллиметровые пушечки последних уцелевших танков, укрытых в неглубоких капонирах. Немцы — или румыны, поди их отличи друг от друга в мутных предутренних сумерках, обильно сдобренных наползавшим со стороны моря промозглым туманом и дымом разрывов, — пришли к такому же решению, и начали отступать на исходные, то бишь, к крайним домам поселка.
Скорее всего, всерьез атаковать они и вовсе не собирались, проведя разведку боем для выяснения, насколько боеспособны русские десантники после артподготовки. И результат вражеских командиров вряд ли обрадовал. Смертоносные огненные плети еще какое-то время избивали открытое пространство перед линией окопов, отрабатывая по известным лишь первым номерам расчетов целям, затем стрельба потихоньку смолкла. Никто из вооруженных автоматами морских пехотинцев так и не сделал ни единого выстрела — враги просто не вышли на приемлемую для пистолетов-пулеметов дистанцию действительного огня…
Разумеется, никто из десантников не знал, что немцы специально отправили вперед румынских солдат из состава 10-й пехотной дивизии, к утру уже и без того порядочно деморализованной ночным боем на побережье. С поставленной задачей союзники, сами того не ведая, успешно справились, ценой собственных жизней выяснив, что желаемого результата артподготовка не достигла.
— Сейчас снова или гаубицами долбить станут, или минами кидаться, — со знанием дела прокомментировал старшина. — Вот только мы на месте тоже сидеть не станем, думаю, следом двинем. Как полагаете, тарщ старший лейтенант, прав я?
— Логично, — осторожно кивнул Алексеев, прикидывая, что в подобной ситуации сам бы он именно так и поступил. Поскольку второго артналета морпехи могут и не пережить: гитлеровские корректировщики, наверняка, уже внесли необходимые поправки. А если еще и минами сыпанут, так и вовсе грустно им станет, мина — штука поганая, в отличие от снаряда падает практически вертикально, в любую щель попадет. Единственный шанс — рвануть следом за отступающим противником, тем более что у них, как неожиданно выяснилось, даже танки в наличии имеются. Те еще танки, если честно: видел Степан подобные в местном музее — как раз тех, что подняли со дна в районе Озерейки, — но уж какие есть. Для психологического эффекта сойдут — в темноте любая гусеничная железяка втройне страшнее кажется, главное, чтобы лязгала погромче да мотором ревела. Осенью сорок первого под Одессой это прекрасно доказала ночная атака обшитых котловой сталью тракторов, получивших в итоге свое знаменитое прозвище НИ-1 — «на испуг». Драпали от них румыны впереди собственного визга — любо дорого было поглядеть. А сейчас, спустя полтора года непрерывных боев на разных фронтах, вояки из них еще жиже, поскольку пуганые и жизнью сильно битые, особенно после недавнего Сталинграда…
Товарищи не ошиблись: не прошло и нескольких минут, как по цепочке пришел приказ атаковать, окончательно выбив противника из Озерейки. Морские пехотинцы зашевелились, проверяя оружие и собирая скудные пожитки — Степан только сейчас заметил, что старшина с Аникеевым ухитрились прихватить из блиндажа свои вещмешки, так и не успевшие толком просохнуть и оттого темные от воды. Не теряя времени, бойцы рассовывали по подсумкам запасные автоматные и винтовочные магазины (часть десантников оказалась вооружена и винтовками, в основном, самозарядными СВТ), запихивали за поясные ремни гранаты, проверяли, под рукой ли ножны со штыками и пехотные лопатки: насколько понимал старлей, атака вполне могла завершиться рукопашной. Удивительно, но никакой ненужной суеты не было и в помине. Люди просто готовились к бою, прекрасно при том осознавая, что он может оказаться последним в жизни…
— Ну, что, лейтенант, готов? — снова перейдя на «ты», деловито осведомился Левчук.
— Всегда готов, — буркнул Степан, прикидывая, как будет выбираться из окопа. — Сигнал какой будет?
Старшина пожал плечами:
— Так откуда ж мне знать, ракету, наверное, пустят. Как танки вперед пойдут, так и мы следом двинем. Да вон они, собственно, и поперли уже.
Алексеев и сам услышал натужное рычание танковых движков — полдесятка легких «Стюартов» выбирались из капониров, выстраиваясь неровной линией по фронту. В светлеющем небе зеленым пятном лопнула сигнальная ракета. Над линией окопов пронеслось нестройное «ура!» поднимающихся в атаку морских пехотинцев. Захваченный общим порывом, Степан оттолкнулся от дна траншеи, выбрасывая тело за бруствер. Автоматически помог оступившемуся Аникееву, перехватил поудобнее автомат. И вместе с остальными рванул вперед, с какой-то особой остротой вдруг осознав, что это и есть точка невозврата. И что изрытые немецкими снарядами и минами окопы, где он едва не погиб в разрушенном прямым попаданием блиндаже; перепаханная вдоль и поперек узкая полоска пляжа, куда его полуживым вытащил старшина; непонятно куда подевавшийся затонувший бронетранспортер — да и вся его прошлая жизнь, со всеми ее бедами и радостями, если так подумать, — навсегда остались там, за спиной. И впереди лежала не столько Южная Озерейка, которую им предстояло захватить, сколько какая-то новая жизнь. Пока еще непонятная и неизведанная, но тем не менее именно что новая…
А в следующий миг философствовать стало попросту некогда. Степан просто побежал вперед, нагоняя ближайший танк — чисто автоматически, на одних включившихся рефлексах, твердивших, что атаковать при поддержке бронетехники следует именно так, прикрываясь от огня обороняющегося противника кормовой броней. Дернул за рукав бушлата замешкавшегося Аникеева, пихнул в спину кого-то из оказавшихся рядом морпехов, отметил краем сознания, что опытный вояка Левчук делает то же самое:
— За броню, живо!
Вовремя: темная окраина поселка внезапно буквально взорвалась десятками коротких, если стреляли из винтовок, и подлиннее — если из пулеметов — огненных вспышек. Снова захлопали минометы, поднимая дымные кустики разрывов, предутреннюю мглу пронизали нити трассеров, теперь уже вражеских. Над ухом противно вжикнуло — раз, другой; выбросив куцый сноп искр, ушло рикошетом вверх от танковой брони. Бухнула мина, далеко и неопасно. Гулко ухнуло где-то справа — Алексеев опять-таки на полном автомате отметил замерший на месте М3 со свороченной набок башней, раскатавший левую гусеницу, жарко пылающий чадным бензиновым факелом. Минус один. То ли из противотанковой пушки засадили, то ли на мину наехал. Если второе — хреново: иди знай, какая у здешних мин чувствительность, пожалуй, могут и под ногой сработать. Особенно, если каблуком со всей дури на бегу наступишь.
На всякий случай заорал, срывая и без того осипший после ледяного купания голос:
— Всем в колею! По колее бежать! Мины!
Услышали ли бойцы, Степан так и не понял. Но рывком догнавший его старшина прокричал в ответ:
— Да нет тут никаких мин, лейтенант, иначе б сами фрицы подорвались! Из пушки его спалили, я вспышку видал! Вона там она, справа, между крайними хатами!
В следующий миг старлей понял, что товарищ прав, заметив в нескольких метрах лежащего ничком румынского пехотинца в рыжей, задравшейся почти до поясницы шинели. Голова вывернута набок, смешная каска отлетела в сторону, рука по-прежнему сжимает цевье винтовки. И еще один труп, на сей раз лежащий на спине. Значит, они уже пересекли несколько первых, самых опасных, сотен метров, добравшись до рубежа, на котором атакующих остановили советские пулеметы. Получается, не ошибся Левчук, никаких мин тут и на самом деле не имеется.
— Бумм! — на правом фланге замер еще один танк — этому башню так и вовсе снесло начисто, откинув чуть ли не полдесятка метров. Однозначно, противотанковое орудие лупит, расстреливая легкобронированные мишени, словно на полигоне. Экипаж «Стюарта», за которым держался старший лейтенант, оценил опасность, резко взяв влево и уходя из вероятно-пристрелянного сектора. Бронемашина несильно качнулась… и Алексеев едва успел перепрыгнуть, не запнувшись, через очередной вражеский труп, перед тем оказавшийся под гусеницей. Перепрыгнуть совершенно равнодушно, словно в той, прошлой жизни, каждый день видел побывавшие под танковыми траками тела — сознание просто зафиксировало сам факт, не более того. Некогда рефлексовать и ужасаться — тут бы самому уцелеть.
Мины перестали рваться, зато плотность ружейно-пулеметного огня определенно возросла: десантники уже находились в считанных десятках метров от крайних домов поселка. Три последних уцелевших танка звонко долбили из башенных пушечек, даже не делая попыток притормозить для прицеливания. Вряд ли они хоть куда-то попадали — просто вносили в происходящее свою долю хаоса. Немцы — или румыны? — тоже старались вовсю, не жалея патронов. Степан видел, как падали, и больше уже не поднимались, морпехи; как вражеские пули все чаще и чаще высекали искры из брони, брызгая расплавленным свинцом; слышал противный шелест пролетавших мимо пуль — уже неопасных, лично ему не предназначенных.
А потом танк, с хрустом подмяв какой-то и без того покосившийся забор, вдруг вздыбился, словно бы подпрыгнув на месте, и замер, обдав бегущих следом десантников смрадным жаром мгновенно вспыхнувшего бензина. Куда именно ему попали, Алексеев не заметил, но загорелся он как-то сразу и весь. Из башни полез, было, танкист в охваченном огнем комбезе, но тут же, судорожно дернувшись несколько раз от ударов попадавших в тело пуль, обмяк, наполовину свесившись из люка. А больше никто выбраться из обреченной машины и вовсе не пытался…
Подавив желание залечь — получилось, если уж начистоту, с трудом, — старлей отмахнул Левчуку влево, в свою очередь, огибая подбитый танк с правого борта. Внутри пылающей бронемашины заполошно тарахтели взрывающиеся пулеметные патроны, и Степан мельком подумал, что вот-вот могут рвануть и выстрелы к башенной пушке. Впрочем, вряд ли их мощности, даже если разом сдетонируют сразу несколько штук, хватит, чтобы разворотить корпус или сорвать башню — не тот калибр. Но и долго торчать рядом тоже чревато — он может и ошибаться.
С ходу перескочив поваленный забор, боковым зрением заметил подозрительное движение. Дернув в сторону опасности стволом, выдавил спуск. Незнакомый автомат отозвался недлинной, патронов в пять, очередью. Не промазал, конечно: в нескольких метрах заваливался, выронив винтовку с примкнутым штыком, вражеский пехотинец в уже виденной рыжеватой шинели. ППШ приятно порадовал: тяжелый, конечно, но зато и отдача невелика, неплохо гасится весом оружия. Самым краешком сознания сквозанула мысль, что он только что — впервые в жизни! — застрелил человека; сквозанула — и исчезла, напрочь и без остатка растворившись в бурлящем в венах адреналиновом шторме.
Рядом коротко протарахтел пистолет-пулемет кого-то из морпехов, бухнула самозарядная винтовка, снова отработал «Шпагин». В ответ тоже стреляли; пули противно и уже почти привычно взвизгивали у виска, одна даже дернула рукав бушлата. Было ли ему страшно? Сложный вопрос. Сначала, наверное, да, было. Но совсем недолго, буквально считанные секунды. А затем наступил момент, когда Степан просто позабыл про страх, словно в мозгу щелкнуло некое несуществующее реле. Он просто воевал, делая то, чему его учили, и к чему готовили.
В стороне гулко ухнул разрыв, следом еще один — видимо, та самая самоходка, которую заметил старшина. Следом — пулеметная очередь, успел даже разглядеть огненный султанчик на конце ствола — метров с тридцать, расчет укрылся возле смутно заметного в темноте дома. Пули взметывают невысокие фонтанчики земли, нудно высвистывают над ухом, с треском влепляются, вышибая щепу, в штакетины. Позади кто-то упал, коротко вскрикнув. Залечь. Откатиться. Попытаться подавить, прижать огнем. ППШ послушно задергался в руках, посылая в направлении противника невидимую смерть. Снова перекат, метра на два в сторону. Еще одна очередь, подлиннее. Попал — не попал? Да хрен разберешь, видимо, нет. Остальные бойцы тоже залегли, стреляя в ответ. Гранаты нужны! Подобраться-то несложно, сначала вон туда переползти, там однозначно мертвая зона, потом рывком к дому, дальше дело техники. Но где ж их взять, те гранаты-то?
«За поясом две штуки», — ехидно подсказало словно бы живущее своей жизнью подсознание. — «Правда, ты ими пользоваться не умеешь, поскольку только на картинках да в музее видел. А ведь говорили умные люди, учи матчасть».
Выпустив еще одну короткую очередь, Алексеев на миг замер, со всей остротой осознав крайнюю мысль. Ну, да, все верно, Левчук дал ему пару гранат, вон они, так за поясным ремнем и торчат, никуда не делись. Вот только, как их использовать, Степан и на самом деле даже не представлял. Вроде бы читал, что сначала нужно снять с предохранителя, провернув какой-то флажок на рукоятке, но где именно тот находится, старлей даже понятия не имел. Блин, ну почему у погибшего бойца не оказалось при себе хоть одной нормальной «эфочки», практически не изменившейся с этих легендарных времен?! Столько проблем бы сразу решилось!
Однако пора на что-то решаться: вражеский пулеметчик вот-вот поймет — если уже не понял, — что сумел зажать наступающих, и начнет лупить на расплав ствола. Наши, понятно, рано или поздно обойдут с флангов, но сколько времени это займет? Того самого времени, которого у них нет. Еще и самоходка где-то поблизости крутится, дадут фрицы целеуказание — всем кранты, от осколочно-фугасного на практически ровном месте не укроешься, как ни старайся. Какой там у нее калибр, миллиметров семьдесят пять? Да хоть бы и пятьдесят, им однозначно хватит… Все, хватит тормозом прикидываться, работать нужно:
— Старшина, прикрой!
Ответа Левчука старлей не расслышал, перехватив автомат за переднюю антабку и по-пластунски двинул вперед размеренными саженками. Выстрелы, стук крови в висках, тяжелое дыхание. Три метра, пять, десять… еще немного. Вот и приметное дерево на самом краю приусадебного участка, в ствол которого тут же влепилось, раскидывая клочья сбитой коры, парочка вражеских пуль. Все-таки заметили, суки! Теперь еще немного вправо, вон к той яблоне. Все, он в мертвой зоне. Несколько секунд на перевести дыхание — и последний рывок. Готов? Готов. Вперед, морпех!
Преодолев последние полтора десятка метров, Степан сполз по побитой пулями стене дома, нещадно пачкая бушлат голубенькой побелкой. За углом заполошно тарахтел фашистский пулемет. Вытащив гранату, ощупал рукоятку. Большой палец наткнулся на непонятный рычажок-пластинку: может, это и есть этот самый предохранитель? На всякий случай, сдвинув его в сторону, почти без замаха отправил РГ-33 за угол. Пулемет замолчал, словно бы захлебнувшись, кто-то истерично заорал понятное безо всякого перевода «гренада!». Выждав секунды четыре (взрыва вполне ожидаемо не последовало), выметнулся следом, вскидывая автомат. В последний миг дернула мысль, что понятия не имеет, сколько осталось патронов: не привык еще к незнакомому оружию, не научился навскидку прикидывать расход боеприпасов. Но изменить уже ничего нельзя, поскольку пошла движуха. Теперь только вперед.
Дальнейшее вряд ли заняло больше четверти минуты, отпечатавшись в памяти суматошной нарезкой отдельных кадриков-эпизодов.
Отпрянувший от незнакомого пулемета — массивный приклад, оребренный ствол с конусовидным пламегасителем, торчащий поверху ствольной коробки прямой магазин — пулеметчик с ужасом глядящий на лежащую буквально под локтем гранату. Второй номер расчета, в руках — парочка таких же магазинов. Третий сидит ближе всех, спиной к старлею, сгорбившись над вскрытым цинком — видимо, набивает патронами отстрелянные. Поправка: набивал. Короткая очередь пересекает обтянутую шинелью, перепоясанную портупеей спину, пули выбрасывают клочки сукна. Последняя — ствол все-таки задрало кверху — попадает в шею под краем задравшийся каски. Готов, готовее не бывает.
Продолжая движение, Степан смещает ствол на пару сантиметров, снова давит спуск. Пистолет-пулемет отвечает короткой дрожью отдачи, и пулеметчик утыкается лицом в приклад, вместе с оружием грузно заваливаясь на дно обложенной мешками с песком позиции. Третий успевает отреагировать и тянется к прислоненной к брустверу винтовке. Не успевает, конечно: ППШ коротко татакает, неожиданно осекаясь на втором выстреле. Патроны закончились! Усыпанное стреляными гильзами дно окопа бьет спрыгнувшего вниз морпеха по подошвам, и Алексеев отмахивает автоматом, целясь пониже среза овальной, с какой-то бляхой спереди каски. Не слышимый в грохоте боя противный хруст — и голова противника безвольно и мертво запрокидывается. Все, нет у фрицев — или кто они там? — больше пулемета…
Присев, чтоб не маячить над бруствером, Степан задумчиво взглянул на невзорвавшуюся гранату. Подобрать? Угу, вот прямо счас! Ее теперь даже просто трогать стремно, поди, пойми, взвелась она или нет. Может, он все правильно сделал, просто запал не сработал. Нет уж, на фиг, на фиг — случай в учебке, когда пацану кисть оторвало и живот осколками нашпиговало, до сих пор помнит. А тот всего-то подобрал, похерив все и всяческие инструкции, отказную эргэдэху, решив, что уже не опасно…
Воспоминания «из той жизни» прервались самым неожиданным образом: на спину обрушилось, швыряя лицом в мерзлую глину что-то тяжелое и мягкое. Твою мать, расслабился, прозевал! Тело отреагировало само, на подкорке: поджав колено, оттолкнулся, разворачиваясь. Левой перехватил руку с зажатым штыком, отвел в сторону, согнутую в локте правую выбросил навстречу. В лицо пахнуло смрадом давно нечищеных зубов, тяжелым дыханием. Короткий удар под нижнюю челюсть, еще один, рывок, переворот. Штык-нож словно сам прыгает в ладонь. Немец — на этот раз именно что немец, уж больно каска характерная — хрипит, судорожно суча ногами. Интересно, почему он не стрелял? Впрочем, какая разница? Может, патроны закончились, или еще что. Не суть важно.
Отпихнув противника, Степан подхватил бесполезный автомат, сместился влево. Вовремя — утоптанное дно пулеметного окопа брызгает фонтанчиком глины, мгновением спустя по ушам бьет близкий выстрел. Появившийся над бруствером пехотинец торопливо дергает затвор винтовки, перезаряжаясь. Тело снова отрабатывает на рефлексах — когда-то давным-давно, в будущем, морпехов неплохо учили метать в цель все, что подходило под понятие холодного оружия и обладало способностью втыкаться в мишень, от штатного штык-ножа до саперной лопатки. Поскольку, не воздушным десантом единым жива славная российская армия. Морская пехота тоже кое-чего умеет.
Выронив оружие, гитлеровец мешком осел на колени, пытаясь дотянуться рукой до рукоятки штыка, погрузившегося в шею почти на половину лезвия. Хорошо попал, удачно. Вот только радоваться, мягко говоря, преждевременно — из-за его плеча вывернулся, вскидывая винтовку, еще один. Алексеев дернулся в сторону, прекрасно понимая, что шансов практически нет: в достаточно узком окопчике, еще и заваленным его стараниями, трупами, не развернешься. Бабах! Пуля противно визгнула возле уха, влепившись в бруствер. А немец, судорожно дернувшись несколько раз, вдруг завалился на бок.
Спрыгнувший в окоп Левчук азартно проорал:
— Вовремя мы, а, лейтенант? Ты не ранен часом?
— Нет, — понемногу приходя в себя, мотнул головой Степан, отсоединяя отстрелянный магазин. Вытащил новый диск, вставил в вырез, прихлопнул ладонью. Передернул затвор. Получилось почти привычно, даже самому понравилось. — Чего так долго-то?
Старшина ухмыльнулся, осматриваясь. Спустившийся следом Аникеев, отпихнув коленом пулеметчика, занялся пулеметом.
— То не мы долго, то для тебя время быстро пробежало. Ванька, да на кой тебе эта бандура? Брось, говорю, потом за трофеями вернемся! Только пистолетик прибери, товарищу лейтенанту не лишним будет. Да с кобурой забирай, дурень, с кобурой, не в кармане ж ему таскать? Пошустрее давай, вперед нужно двигать, покудова фрицы не очухались! Вон, наши уже ломанулись, догонять придется.
— Эт точно, — с интонациями товарища Сухова согласился Степан, краем глаза наблюдая, как Аникеев снимает с пояса пулеметчика кобуру с пистолетом. Пожалуй, старшина прав, пистолет ему определенно не помешает — сам он о подобном даже не подумал. Одним ножом в ближнем бою можно и не отбиться, а короткоствол — вещь в любом случае полезная. Кстати… Подойдя к убитому гитлеровцу, морпех выдернул штык и, поморщившись, отер потемневшее лезвие о его шинель. На сукне остались две зловещие темные полосы, и старший лейтенант торопливо отвел взгляд. Не привык еще.
— А лихо вы ножичками кидаетесь, — одобрительно кивнул старшина. — Нас тоже так учили, но у вас это куда лучше получается. Одно слово, разведка! Так что, двинули?
Земля метрах в пяти вздыбилась дымным фонтаном, ударная волна ощутимо впечатала не успевшего сгруппироваться старлея в стенку окопа, щедро сыпанув сверху комьями глины, бросила на дно его товарищей. Успевшим вырваться вперед морпехам и вовсе не повезло, взрыв буквально раскидал троих бойцов в стороны. В ноздри ударила тухлая вонь сгоревшего тротила.
На этот раз Степан сознания не терял, отстраненно-холодно прикинув, что с самоходкой пора кончать, пока она их всех не похоронила. В том, что стреляла именно САУ, он не сомневался, успев мысленно прикинуть диспозицию. Наверняка вон там проползла, сволочь гусеничная, и теперь лупит прямой наводкой — вроде бы даже заметил боковым зрением короткую вспышку между избами. Вот только каким именно образом с ней кончать? Противотанковых гранат у него нет, РПГ — тем более, поскольку не изобрели еще. С последним он бы, возможно, и сумел предкам помочь — попаданец, все ж таки! — вот только кто ж его слушать станет? Особенно, если сейчас еще один осколочный подарочек прилетит… нет, точно, нужно с ней разделаться!
Бросив взгляд на товарищей — оба живы, уже радует, — выдернул у из-за ремня мертвого фрица замеченную раньше гранату. С этой-то определенно попроще будет, поскольку сто раз в кино видел, как с ней обращаться. Ничего сложного, откручиваешь заглушку, дергаешь шнурок терочного запала — там, вроде бы, еще фарфоровый шарик на конце должен быть — и бросаешь. Замедлитель, если книги и фильмы не врут, горит достаточно долго, чуть ли не семь секунд, а то и дольше, что в бою весьма даже немало.
Выметнувшись из окопа, пополз по-пластунски, стараясь максимально вжиматься в землю. Позади снова бухнуло, но гораздо дальше и правее — немецкий наводчик отчего-то перенес прицел, видимо обнаружив новую цель. Вот и здорово, значит, Левчуку с Ванькой пока ничего не угрожает. Ну, и где ж ты прячешься, падла бронированная? Все одно ведь сожгу, чего б мне это не стоило, так и знай…

Глава 5
Самоходка

Район Южной Озерейки, утро 4 февраля 1943 года  
В немецких танках времен последней войны Степан разбирался не особенно. Скорее, вовсе не разбирался, поскольку ни пластмассовых моделек в детстве не собирал, ни в широко известную компьютерную игрушку не играл. Но проклятую САУ, как ни странно, узнал сразу, хоть до того видел только на черно-белых исторических фотках в интернете да один раз в музее. Приземисто-угловатая StuG-III, ввиду зимнего времени наспех вымазанная белой краской, из-под которой проглядывал базовый камуфляж, обнаружилась буквально метрах в двадцати. Точную модификацию назвать бы, разумеется, не смог, но определенно что-то достаточно новое для начала сорок третьего: с длинной пушкой, увенчанной грибом пламегасителя. Плохо, если честно: эта хреновина со всех сторон забронирована, просто так в боевое отделение гранату не закинешь. А люки панцерманы вряд ли открытыми держат, поскольку орднунг. Еще и пехотное охранение имеется — прикрываясь броней, позади самоходки бегут пятеро фрицев. Совсем фигово, если честно. Шансов с его одной трофейной гранатой практически никаких. Правда, за ремнем так и торчит вторая РГД-33, но пользоваться ей после штурма пулеметной позиции как-то не тянет. Все равно ж снова не взорвется…
Заметив подходящую воронку, видимо оставленную снарядом одного из кораблей, поддерживавших высадку, на пузе сполз вниз, затаившись. Нужно выждать, поскольку некуда ей дальше ехать, только вперед, в аккурат мимо этой самой воронки. Справа полуразрушенный дом, слева — что-то вроде сарая. Значит, двинет в его сторону. Ага, не ошибся, уже двинулась: повалив невысокий плетень, самоходка пыхнула сизым бензиновым выхлопом и неторопливо поперла вперед, тяжело переваливаясь на неровностях почвы. Пехотинцы, ощетинившись стволами вскинутых винтовок, потопали следом. Блин, ну и чего делать-то? Перестрелять фрицев, что вполне реально, и закинуть трофейную «колотушку» в ходовую? Сомнительно, что поможет, уж больно слабая граната, ни разу не противотанковая. Скорее всего, даже гусянку не порвет, разве что каток повредит, да и то, скорее всего, некритично. Совершить нечто вовсе уж идиотское, вроде запихивания гранаты в ствол, пусть даже и невзведенной? Может, конечно, и выгореть, если под гусеницы не сверзится и САУ в этот момент не выстрелит. Зато если выстрелит — то без вариантов. В клочья разнесет — видал однажды на полигоне, танкисты показали. Поставили в нескольких метрах от среза ствола стандартный армейский ящик от ДШ-11 и бабахнули штатным зарядом. Был ящик — и не стало, по досочкам разобрало. Так что тоже не вариант, его задача — самоходку спалить, а не героически самоубиться нетрадиционным способом.
Штурмгешутц, меж тем, преодолела почти половину расстояния. Остановилась (прикрытие тут же присело за кормой), чуть отработала левой гусеницей, подворачивая, и выстрелила. Вовремя догадавшийся пошире распахнуть рот Алексеев потряс гудящей головой: нет уж, никаких гранат в ствол он ей совать точно не будет. И пихать тоже. Поскольку себе дороже. По-другому поступит, поскольку разглядел кое-что в нескольких метрах — и замеченное давало приличные шансы на успех…
Дождавшись, пока самоходка поравняется с укрытием, открутил на рукоятке трофейной гранаты крышечку. На ладонь выпал шнурок с белым фарфоровым бубликом на конце. Резко дернул — вроде бы слышал или читал, что для штатной сработки терочного запала следует именно так и поступать. Внутри «колотушки» негромко хлопнуло и зашипело, из отверстия лениво пополз мутный дымок. Ну, хоть эта не подвела, и то хлеб. Вдохнув-выдохнув — по его прикидкам, StuG-III уже миновала воронку, — распрямился и, мысленно отсчитывая десятками секунды, метнул гранату под ноги немецким пехотинцам. Вскинул автомат, стреляя экономными сериями по несколько патронов. Ставшее уже почти привычным оружие не подвело — заметившие гранату и оттого запаниковавшие фрицы сбитыми кеглями повалились в стороны. Неплохой у ППШ все-таки патрон: останавливающее действие так себе, зато пробивающее — очень даже. Успел заметить, как ближайшему немцу каску продырявило — чуть ли не насквозь. А возможно, что и без «чуть».
Все, время. Нырнув вниз, переждал потонувший в общей какофонии боя хлопок. И всего-то? Точно, слабенькая граната, правильно он решил с подрывом ходовой не заморачиваться. Вот теперь пора. Только бы не ошибиться; только бы в подсумке у замеченного бойца, видимо, одного из тех, кто пытался обойти пулемет с фланга, но нарвался на немецкий огонь, оказались нормальные «эфки» или, на худой конец, РГ-42! Но ведь должны оказаться, уж больно сам подсумок знакомый, видал подобные в наставлении по стрелковому делу какого-то мохнатого советского года выпуска — валялась подобная пухлая книженция в каптерке.
Ракетой стартовав из воронки (САУ по-прежнему целеустремленно перла вперед, даже не догадываясь, что осталась без прикрытия), Степан в считанные мгновения преодолел несколько метров, плюхнувшись рядом с убитым морпехом. Рванул брезентовый клапан, с нескрываемым облегчением заметив торчащие из подсумка трубки запалов. Мельком взглянул в залитое темной кровью мертвое лицо. Спасибо, браток! Сейчас поквитаюсь за тебя. Ну, поехали! Секунд с тридцать у него на все про все имеется, затем гитлеровцы — или румыны? — опомнятся. Автомат за спину, одну гранату в карман бушлата, вторую в руку.
Догнав самоходку, старлей взобрался на корму, используя в качестве упора для ноги свисающий буксировочный трос, и торопливо сгруппировался за низкой рубкой, чтобы свои ненароком не подстрелили. Вовремя, кстати: по броне с визгом щелкнула пуля, щеку ожгло то ли крошечной каплей свинца, то ли клочком латунной оболочки. Еще одна прошла над самой головой. Поторопиться бы, долго тут точно не просидишь. Да и вообще, обидно как-то от родной пули помирать.
Вытянув руку с гранатой, Алексеев несколько раз энергично стукнул по крышке левого люка, судя по количеству перископов, командирского: насколько помнил, пехота, что немецкая, что наша, именно так и подавала знак экипажу, долбя по броне прикладом или другой подходящей железякой. Выдернув чеку, залег, буквально вжимаясь в крышу МТО. Так чего, открывать будем? Или оглухели напрочь, мазуты фашистские?
Пару секунд ничего не происходило, затем крышка начала открываться… и Степан в сердцах выругался себе под нос: откидывалась она, как неожиданно выяснилось, назад, скрывая от него голову немецкого танкиста! Ну, что за люди, а?! Все-то у вас в Европе через задницу, причем в обоих смыслах, даже люки неправильные! Ладно, тогда по-другому: ухватившись свободной рукой за край, изо всех сил рванул крышку на себя. Не ожидавший подобного панцерман не успел отпустить скобу, по плечи высунувшись из рубки. Старлей без замаха ударил его гранатой в лицо и разжал пальцы, сдавленно выдохнув:
— Держи, братишка просил передать!
И, навалившись на створку, впихнул оглушенного фрица обратно в боевое отделение. Оттолкнувшись от брони, прокатился по крыше моторного отделения, перевалился, больно ударившись локтем, через запасной каток и спрыгнул, ухитрившись приземлиться на ноги. Торопливо залег, прикидывая, сдетонирует ли боекомплект — или подобное только в американских фильмах бывает? Ну и? Только не хватало, чтобы и эта не сработала, вот обидно-то будет…
Внутри самоходки гулко бумкнуло, с металлическим лязгом откинулась подброшенная ударной волной крышка люка, изнутри выметнулся клуб грязно-сизого дыма. Некоторое время бронемашина еще продолжала двигаться, затем рыскнула в сторону, судорожно дернулась — и остановилась окончательно, хоть двигатель и не заглох. Похоже, все. И никакой детонации, что характерно: Степан припомнил виденный в сети ролик времен «войны трех восьмерок», когда боец закидывал гранату в башню брошенного грузинского танка. Выглядело примерно так же: небольшой внутренний «бум», подскочившие люки — и все. Похоже, для взрыва боекомплекта «эфки» все-таки маловато. Так, а это еще чего?
Створки правого люка — то ли наводчика, то ли заряжающего — со второй попытки откинулись, и над крышей рубки показалась голова немецкого танкиста. Глаза закрыты, лицо обильно залито кровью — осколками посекло, нужно полагать. Поморщившись, Алексеев поднял автомат. ППШ протарахтел короткой очередью, и гитлеровец скрылся в боевом отделении, на сей раз окончательно и бесповоротно.
Откуда-то из дымной полутьмы вывернулся морской пехотинец, следом еще двое, и Степан едва успел опустить оружие. Его тоже заметили, в свою очередь отведя стволы. Подскочивший старшина эмоционально хлопнул по спине:
— Ну, ты и молоток, лейтенант, знатно танк завалил! Живые внутри еще есть?
— Сомневаюсь, — мотнул головой старший лейтенант.
— Ванька, проверь, — Левчук протянул товарищу знакомую РГ-33. — Как кинешь, мигом сигай оттудова, не ровен час снаряды все ж таки ахнут. Вперед, тарщ командир, за хату давайте. Подождем, пока наши подтянутся.
Оглянувшись, Степан заметил, как Аникеев взобрался на поверженную самоходку и, зачем-то резко стукнув гранатой о броню, закинул ее в боевое отделение. Торопливо спрыгнул, едва не упав, и бросился следом за товарищами. Спустя несколько секунд внутри негромко бухнуло… и изо всех люков выметнулся фонтан ревущего пламени. А еще секунд через десять — товарищи как раз успели укрыться за углом деревенского дома с оголившей ребра стропил крышей — за спиной раскатисто ударил мощный взрыв. Алексеев на миг высунулся из-за стены: штурмгешутц полыхала, выбрасывая сквозь вздыбившиеся, вывороченные бронелисты красно-черные огненные полотнища. Взрывающиеся пулеметные патроны весело тарахтели с частотой лопающегося в микроволновке попкорна, иногда внутри что-то гулко ухало, разметывая в стороны чадный бензиновый костер и подкидывая облака ярких искр. Вот так ни хрена ж себе…
— Видали, как я гадину спалил, а?! — возбужденно проорал контуженный еще прошлым взрывом Аникеев. И осекся, наткнувшись на ироничный взгляд старшины.
— Артштурм товарищ старший лейтенант уничтожил, ты-то тут каким боком, Вань?
— Ну, дык… — стушевался боец. — У товарища командира она ж не загорелась, а у меня — вона как полыхнула!
— Левчук, кончай! — беззлобно и одновременно твердо буркнул Степан. — Самое время выяснять, у кого писюн толще… — заметив на лицах бойцов удивление, старлей осекся, мысленно матюгнувшись — снова за языком не уследил, твою мать!
— Эхм… короче, неважно это. Будем считать, самоходку мы с Ваней совместными усилиями героически уконтропупили. Я, так сказать, лишил хода, а боец — окончательно уничтожил.
Последняя фраза Аникееву, судя по всему, крайне понравилась — аж расцвел весь, не сдержав эмоций. Хотя, понятно: Степан когда-то читал, что за подбитый танк вроде бы денежная премия полагалась, причем достаточно немаленькая.
— И вообще, долго на одном месте торчим, вон остальные уже вперед побежали! За мной…
Дальнейший бой ничем особенным Алексееву не запомнился. Морские пехотинцы короткими (и не сказать, чтобы сильно скоординированными меж собой) рывками продвигались вперед, укрывались от вражеского огня и стреляли в ответ, выкуривали гранатами засевших в домах фашистов, медленно, но верно выдавливая противника к дальней околице. Два последних легких танка помогали, чем могли, однако особой поддержки от них после того, как десантники вошли в поселок, никто не ждал. Танк в населенном пункте вообще беззащитен, а уж легкий — и подавно. В конце концов, один «Стюарт» с первого выстрела сожгло замаскированное на одном из подворий ПТО, а второй, парой снарядов расправившись с обидчицей боевого товарища, дальше благоразумно не попер, оставшись позади и по мере сил прикрывая атакующих морпехов пушечно-пулеметным огнем.
Впрочем, серьезного сопротивления румыны, которых в Озерейке оказалось подавляющее большинство, не оказывали, а немцев, в основном сражавшихся на первой линии обороны, перебили еще в начале штурма. Тем более что вторые — в отличие, понятно, от первых, — в плен сдаваться не спешили, и воевали всерьез. Но, как бы там ни было, часам к восьми утра поселок был окончательно захвачен, а последние его защитники, коих насчитывалось никак не меньше сотни, — сдались.
Степан вышел из боя практически без потерь, разве что получил глубокую царапину на ребрах от шальной пули да ссадину на скуле, когда навстречу вывернулся здоровенный пехотинец с разряженной винтовкой в руках. От удара прикладом старлей ушел легко, будто на тренировке отразив автоматом выпад и выстрелив в упор, но в последний момент румын, уже заваливаясь, ухитрился его все-таки достать. Удар винтовкой вышел скользящим, хоть и заставил старшего лейтенанта на пару мгновений потерять координацию. Заметивший это Аникеев, решивший, что «товарищу командиру» грозит опасность, всадил в спину уже упавшему пехотинцу короткую очередь.
А вот с боеприпасами к концу штурма, по прикидкам морпеха, продлившегося никак не более получаса, оказалось куда как хуже. Патроны Алексеев спалил все, гранат в наличии тоже не осталось. Вторую «лимонку» он забросил в огрызающееся пулеметным огнем окно одного из поселковых домов, а РГ-33, к своему стыду (и, если прикинуть, огромному облегчению), просто где-то потерял. То ли еще возле взорванной самоходки, то ли позже, когда кувыркался и переползал, укрываясь от вражеских пуль…
— Ну, вот и все, похоже, — старшина тяжело опустился рядом с сидящим у стены дома Алексеевым. Из пустого, с выбитым ударной волной переплетом, оконного проема тянулся ленивый дымок, отчего-то пахнущий паленой шерстью. На посеченном пулями и осколками подоконнике лежал, свесив вниз руку, румынский пехотинец. Из-под обугленного рукава рыжей шинели тянулась по кисти загустевшая ниточка темной крови, скапливаясь на земле глянцево отблескивавшей лужицей. Наверное, в другой ситуации — и буквально какими-то сутками раньше — Степан отодвинулся бы в сторону. Но сейчас ему было откровенно все равно.
— Взяли мы поселок. Как вы, товарищ лейтенант?
— Нормально, — буркнул морпех, осторожно ощупывая раненый бок. Кровь, судя по всему, уже остановилась самостоятельно, но перевязаться все равно нужно: антибиотиков в этом мире пока нет, и если рана загноится, будет совсем нехорошо. — Бинт есть?
— Ранили все-таки? — вскинулся Левчук, торопливо развязывая узел на горловине солдатского сидора. Вытащил непривычного вида индивидуальный перевязочный пакет и знакомую фляжку.
— Зацепило немного, пуля по ребру скользнула. Поможешь перевязаться?
— А как же, обучены, чай, не впервой. Бушлат снимите да тельник задирайте. Главное, не застудиться, вы ж и без того в море подморозились.
Дождавшись, пока старлей, кряхтя, освободится от одежды, Семен Ильич щедро оросил рану спиртом, разодрал вощеную бумагу оболочки и вытащил бинт, стараясь не касаться грязными пальцами ватно-марлевых подушечек. Сноровисто перевязал — похоже, и на самом деле не в первый раз подобное делал, закрепив повязку булавкой, помог одеться.
— Вот и все, тарщ командир. Жаль, стрептоциду не имеется, присыпать бы, но чего нет, того нет. Но после все одно нужно будет доктору показаться.
— Спасибо, старшина, — успевший немного подмерзнуть Степан застегнул бушлат, туго перепоясался, поднял воротник. Пошевелился — грамотно наложенная повязка не мешала и не сдавливала грудь. — Аникеев где?
— Ванька-то? Сейчас прибежит, я его отправил трофеев подсобрать. У вас с боеприпасом как обстоит?
— Хреново обстоит. Патронов нет, гранат тоже не осталось.
— Вот и я об том же, — мрачно кивнул морской пехотинец. — Патронов особо жалко, в том блиндаже цельный цинк остался, не было времени забрать. Ладно, придумаем что-нибудь. Да вот, кстати, держите, Ванька у пулеметчика прибрал, а отдать не успел — самоходка стрелять начала, — Левчук протянул старлею кобуру. — Владейте, командиру пистолет всяко положен.
Отстегнув клапан, Алексеев с интересом повертел в руках трофей. Не сдержавшись, шумно хмыкнул:
— Ух ты, настоящий люгер! Шикарный подарок, спасибо!
— Разбираетесь, гляжу? — уважительно ухмыльнулся тот. — Владейте на здоровьишко, вещь нужная. Приходилось пользоваться?
— Нет, не приходилось. Но в инт… в училище показывали, мы ж всякое вражеское оружие изучали, — вовремя поправился морпех. Мельком подумав, что вот и пригодился когда-то в полглаза просмотренный в сети ролик, посвященный легендарному Р08. По-крайней мере, как его привести в боевое состояние и перезарядить, он знает, да и с неполной разборкой, если память поднапрячь, тоже разберется.
Неожиданно Левчук, доставший кисет и неторопливо набивавший самокрутку, задал вопрос, услышать который Степан был готов меньше всего на свете:
— Тарщ лейтенант, а вот когда вы пулемет ихний подавили, отчего граната ваша не рванула? Я взрыва не услышал, думал, все, подстрелили вас.
— Не сработала, наверное, — равнодушно пожал плечами Алексеев, мысленно ругнувшись — да что ж ты такой дотошный-то, старшина?! Не взорвалась — и не взорвалась, какая, нафиг, разница? Не той, блин, системы оказалась!
— Бывает, — согласился тот, закуривая. В ноздри никогда не баловавшегося табаком старлея пахнуло едким махорочным дымом, и он едва не закашлялся. Блин, как он это курит?! — Снимайте ремень, подмогну кобуру нацепить. Ну, вот, теперь совсем другой вид, сразу понятно, что командир!

Глава 6
Воспоминания о будущем

Район Южной Озерейки, утро 4 февраля 1943 года  
Докурив, старшина аккуратно раздавил окурок об каблук и сообщил:
— Кстати, тарщ лейтенант, я тут разговор слыхал… Насчет мин правы вы оказались.
— Каких еще мин? — искренне не понял старлей.
— Ну, помните, вы крикнули, чтобы мы, значит, за танками бежали, по колее?
— А, вон ты про что… ну да, было что-то. Так это ж логично: танк — штука тяжелая, если проехал и не подорвался, то и под ногой ничего не бахнет. Нас так и учили атаковать.
— Правильно учили, — хмыкнул Левчук. — Как и нас. Вот только по флангам они все подходы к поселку плотно заминировали, много ребят на мины наскочили. А как проверишь, ежели вперед нужно переть? Вот и нарвались.
— Большие потери? — въехал в тему Алексеев.
— Кабы знать… Вот сейчас Ванька вернется, последние новости и принесет. Но, полагаю, немалые. На берег-то тыщи с две высадилось, а сколько сейчас живыми осталось? Эх…
«Высадилось приблизительно полторы тысячи, — автоматически прикинул морпех, покопавшись в воспоминаниях. — Сейчас, после взятия Озерейки, в строю осталось не больше восьми сотен, считая вместе с ранеными. Твою ж мать! Восьми сотен, если не меньше! Почти половина! Половина, бля! Командиры, чтоб вас, планировщики хреновы! Семьсот пацанов за несколько часов боя положили, это ж практически полтора батальона!».
Сильно закружилась голова, во рту появился противный кислый привкус, стало трудно дышать: Степан только сейчас внезапно окончательно осознал, какой ценой порой давалась победа в этой страшной войне. И чем — кем! — приходилось за нее платить. Зато там, в его собственном будущем, лихо сносят памятники советским воинам, на государственном уровне объявляя их «оккупантами» и прочими «душителями национальных свобод». В той же Польше, сколько наших полегло? А в Чехословакии, Венгрии, Румынии, Болгарии? В других странах освобожденной от коричневой чумы Европы, м-мать ее?
А Германия нам во сколько жизней обошлась? Или ее исключительно американцы с англичанами освобождали, как сейчас потихоньку да исподволь в массы продвигают? И ведь верят же многие, историки хреновы! В духе, «вот если б не высадка в Нормандии, то еще неизвестно когда бы Красная армия до Берлина дошла, и дошла ли вообще». И ведь никому из этих самих диванных аналитиков даже в голову не придет выяснить, как все обстояло на самом деле. И как умывались кровью союзники практически во всех своих «гениально спланированных» войсковых операциях! Да только куда там, это же исключительно мы Гитлера «трупами завалили» и «шапками закидали». Тьфу, мерзость…
Какое же замечательное у него будущее, офигеть просто! «Дайте два», как в интернетиках говорят.
И для того, чтобы все это окончательно осознать, всего-то и нужно на денек-другой в прошлое попасть. Например, сюда, в начало сорок третьего. А еще лучше — в лето сорок первого, там оно как-то еще нагляднее будет. Вот, кстати, насчет командиров…
— Слышь, Левчук, а кто у нас вообще командует-то? Раньше как-то и времени спросить не было?
Старшина поморщился, словно от зубной боли, дернул небритой щекой:
— Вот то-то и оно… Хороший вопрос, командир. Ответить только нечего — взводного нашего еще на пляже убило, ротного так и вовсе никто с самой высадки не видал, а дальше? Ну, так ты сам сказал — времени не имелось. Комбат тоже с первой волной высаживался, может, хоть он выжил. Сейчас Ванька прибежит, глядишь, чего и прояснится. Доложиться хочешь?
Алексеев неопределенно пожал плечами, мысленно отметив, что Левчук отчего-то снова перешел на «ты» — с чем это связано, он так и не сумел выяснить:
— Было бы о чем докладывать! Про мою группу ваши не знали, а теперь и группы никакой нет. Хотя познакомиться в любом случае нужно.
— Примете командование? — показалось или нет, но в голосе старшины определенно прозвучала не слишком-то и скрываемая надежда.
Степан, хоть и воевал впервые в жизни, Левчука, как ни странно, прекрасно понимал. Для бойца остаться без непосредственного командира всегда тяжело. Особенно, если твои погоны украшают старшинские лычки — прапорщиков, в отличие от погон, пока не вернули, значит, теперь ты главный. И вся полнота ответственности отныне исключительно на тебе любимом. А тут имеется полноценный старлей, пусть и пришлый, но уже проверенный в бою…
— Приму, понятно, — не стал спорить Алексеев. — А как иначе?
Подумав про себя, что для его планов подобное — практически идеальный вариант. Во-первых — полноценная легализация, во-вторых… В той, прошлой истории, к вечеру этого дня десантники выйдут к Глебовке, после чего все, собственно, и закончится. Дальше будут почти трое суток боев в окружении с превосходящим противником и запоздалая попытка вырваться из локального «котла», что удастся считанным единицам. Ну, уж нет, коль он сюда попал, значит, как говорил классик, это кому-нибудь да нужно. Пока есть люди и боеприпасы, необходимо организованно уходить к Станичке, по пути со страшной силой кошмаря немце-румынов всеми доступными силами и средствами.
Кстати, любопытно, а связь с «большой землей» у них имеется — или правду в интернете писали, что у десантников не нашлось ни одной рабочей радиостанции? Этот вопрос нужно будет прояснить в первую очередь. Ну, ежели его сразу вражеским шпионом не сочтут да к ближайшей стенке не прислонят: в местных-то реалиях он по-прежнему ни бум-бум, спалиться может за милую душу. Взять с собой Левчука, когда с местным командованием знакомиться пойдет? Нет, пожалуй, не стоит, еще подставит бойца. Да и чем тот поможет? Рассказом, как его из моря в бессознательном состоянии вытащил? Сам справится. Главное, напор и разумная наглость — события ближайших дней он худо-бедно помнит, на этом и стоит сыграть. Честно полученная контузия, опять же, на которую можно будет многое списать. Сейчас все на взводе и прочем адреналине, на мелкие нестыковки внимание вряд ли не обратят — поверил же Левчук с Ванькой в версию про героически погибшую во время высадки разведгруппу?
От размышлений оторвал вернувшийся рядовой Аникеев. За спиной рядового висел солдатский вещмешок, судя по размеру, определенно не пустой.
«На разведку» боец сходил удачно, притащив невскрытый цинк с патронами к ППШ, десяток гранат и кучу новостей, что с точки зрения Степана было едва ли не важнее боеприпасов. Оказалось, что командир десанта полковник А.С. Потапов вместе со всем штабом 255-й морской стрелковой бригады на берег высадится так и не сумел. В результате старшим оказался капитан третьего ранга Кузьмин, комбат 142-го отдельного батальона морской пехоты, сейчас принявший на себя командование всеми уцелевшими силами.
Выяснилось и происхождение боеприпасов: после взятия поселка Кузьмин сразу же послал к разбитым «болиндерам» отряд, который и притащил драгоценные патроны, гранаты и даже ящики с танковыми снарядами. Во время выдачи особо подчеркивалось, что это — все, что есть, так что боеприпасы следует экономить, по возможности используя и трофейное оружие.
Услышав последнее, Левчук ухмыльнулся:
— Так что ж ты, Вань, тот пулемет не прихватил?
— Та ну его, — насупился Аникеев. — Тяжелый больно, зараза такая. Он же на станке, в одно рыло и не утянешь. Хотел, было, автоматом немецким разжиться, да не сыскал, одни винтовки остались. Зато с пяток гранат ихних прихватил, в дополнения к нашим — вона там они, в сидоре. Еще консервов немножко раздобыл, и сухарей, и наших, и трофейных. Галетами называются. Трофейные, в смысле.
— Вот, — довольным тоном констатировал старшина. — Что и требовалось доказать! Старших нужно слушать, салага, говорил же, что нафиг нам эта бандура не сдалась. Верно говорю, тарщ лейтенант?
— Верно, — согласился Алексеев, поднимаясь. Прислушался к собственным ощущениям: вроде все более-менее нормально. Немножко кружится голова, то ли вследствие контузии, то ли просто от голода с прочими нервами, да ноет ребро под повязкой. А вот прихваченная морозцем ссадина на морде лица, как ни странно, вообще никак не ощущается. Короче, жить можно и даже нужно. Причем, желательно полноценно, угу. Ладно, не к чему тянуть, то, что он задумал, желательно начинать реализовывать прямо сейчас, пока Кузьмин не отдал приказ выдвигаться к Северной Озерейке и Глебовке:
— Старшина, я к командиру десанта. Аникеев, где товарища капитана искать, покажешь?
— Так точно! — подорвался боец, расстроено взглянув на раскрытый вещмешок. Степан мысленно усмехнулся: оно и понятно, что жрать хочется! Ничего, потерпит. Между прочим, кое-кому еще больше хочется, поскольку крайний раз — не считая того сухаря с тушенкой в блиндаже — этот самый «кое-кто» обедал лет, эдак, семьдесят назад. Ну, или вперед.
— Добро, — морпех одернул бушлат, поправил ремень, сдвинул в сторону трофейную кобуру. Жаль, ни фуражки, ни шапки-ушанки нет, только каска. — Пошли, Вань, проводишь. К моему возвращению магазины снарядить, остаток боеприпасов разделить на троих, гранаты тоже. Семен Ильич, не в службу, а в дружбу, мои диски тоже набей, хорошо?
И продолжил про себя «…поскольку я даже понятия не имею, как это делать…».
— Сделаю, тарщ лейтенант, могли б и не предупреждать, — хмыкнул Левчук. — Да, и вот еще что, держите… — старшина полез за отворот бушлата, вытащив нечто неузнаваемое с первого взгляда, серо-тряпичное. — Негоже это, каску на голой голове носить, морозец-то пробирает. Мозги застудите, какой из вас тогда командир?
— Это еще что? — откровенно оторопел Алексеев.
— Дык, подшлемник немецкий, шерстяной. Ушанки-то у вас не имеется, да и взять негде. Ты не брезгуй, Степа, не брезгуй, чистый он, ни крови, ни вошек не имеется, я уж проверил. А потомглядишь, чего другое подберем. Только, сам понимаешь, если что и найдется, так тоже не с живого, — старшина отвел взгляд. — Живым головной убор и самим нужен, а вот мертвым он уже как бы и без надобности…
Поколебавшись несколько секунд, Степан нерешительно забрал у Левчука подшлемник. Покрутил в руках. Ничего необычного, обычная вязаная «труба»-бафф, подобные и в его времени массово носят: можно использовать и как шарф, и как шапочку, и прикрывать лицо наподобие маски-балаклавы. Универсальная штука, одним словом. Кстати, и у нас подобные тоже имелись, видел на фотках. Вроде бы, еще в Финскую применялись. А что с убитого фрица? Придется перетерпеть, поскольку голове и на самом деле холодно: каска — штука нужная, вот только от мороза защищает еще хуже, чем от осколка или пули…
— Спасибо, старшина, выручил, — старший лейтенант соорудил из подшлемника нечто вроде лыжной шапочки, сверху натянул шлем. Голове сразу стало ощутимо теплее.
Левчук улыбнулся:
— На здоровье, командир. Вы идите, а я пока с боеприпасами разберусь. Только автомат прихватите, негоже командиру безоружным ходить. Да нет, с диском берите, я его потом живенько набью. Вам бы еще полевую сумку или сидор раздобыть, не в карманах же запасные патроны таскать. Слыхал, Вань? Станешь возвращаться, подбери товарищу командиру чего-нибудь из трофеев, уж этого-то добра наверняка полно.
— Сделаю, тарщ старшина, — отрапортовал нетерпеливо переминающийся с ноги на ногу Аникеев. — Так что, пойдемте, товарищ старший лейтенант?..

****

Пока Аникеев вел Степана узкими улочками поселка, морпех усиленно копался в памяти, вспоминая, что ему известно про героического «комбата-142». Вспомнил, как ни странно, достаточно много, в чем помогли как тематические политзанятия с историческим уклоном, так и поход в музей, где его интересовало не столько старое железо, сколько стенды с информацией и фотоматериалами.
После того, как штаб десанта не сумел высадиться с канонерки «Красный Аджаристан» и в первых же боях на берегу погибли командир штурмового отряда капитан 2 ранга Шацкий и его зам по политчасти капитан Коновалов, оставшийся старшим Кузьмин принял на себя командование десантом. Собственно, только благодаря его решительным действиям морпехам и удалось взять Южную Озерейку и подступить к Глебовке. В том, что произошло дальше, никакой вины Кузьмина не было: радиосвязи с командованием не имелось, и о том, что помощь не придет, Олег Ильич просто не знал. А затем, когда в последнем уже не осталось никаких сомнений, предпринимать что-либо оказалось поздно — гитлеровцы замкнули кольцо окружения.
В конечном итоге, на исходе третьих суток непрерывных тяжелых боев, когда практически полностью закончились как свои, так и трофейные боеприпасы (скудные запасы продовольствия сошли на нет еще раньше) кап-три Кузьмин принял то самое решение, подтолкнуть к которому его и собирался Степан: прорываться к Станичке для соединения с частями вспомогательного десанта майора Куникова. Шансы на успех прорыва Алексеев оценивал, как достаточно высокие: в руководстве противника сейчас царит неразбериха, близкая к панике. Неясны силы высадившихся, непонятно, сколько бронетехники сошло на берег и поддерживает наступление, нет достоверных данных насчет дальнейших планов русского командования. Чтобы подтянуть необходимые для окружения силы, немцам с румынами потребовался почти целый день. И значит сейчас, на рассвете 4 февраля, еще есть возможность их опередить, мощным ударом прорвать пока еще хлипкую оборону и уйти к Мысхако.
С другой стороны, несколько дней сдерживая почти целую вражескую дивизию, десантники позволили бойцам Куникова закрепиться на плацдарме и дождаться высадки основных сил и выгрузки боеприпасов и средств усиления. Получается, прямо сейчас уйдя на прорыв к Станичке, они, вполне возможно, осложнят положение вспомогательного десанта! Ведь буквально в эти самые минуты корабли с десантом возвращаются в свои базы, и вернутся только через сутки, пятого февраля! И кто знает, не станет ли в конечном итоге только хуже, нежели было в реальной истории? Малую Землю потерять никак нельзя, категорически невозможно! Выходит, нужно все-таки позволить фрицам стянуть в район Васильевки-Глебовки силы, связать их боем, измотать — и лишь затем, тщательно выбрав время, ударить, прорывая окружение? Скорее всего, именно так…
От подобных мыслей Алексеев едва не сбился с шага: вот так ничего ж себе, это что же получается? Вот прямо сейчас ему и только ему придется принять решение, от которого, с одной стороны, зависят жизни почти семисот морских пехотинцев, которые неминуемо погибнут в боях, а с другой — судьба Малой Земли, а, возможно, и всей будущей Новороссийско-Таманской наступательной операции?! Ему, простому командиру взвода, до сегодняшней ночи еще ни разу не бывавшему в настоящем бою?! Охренеть ответственность, а?! И ведь не отвертишься, поскольку третьего просто не дано. Вообще не дано. Или рассказывать Кузьмину свою версию событий, убеждая комбата начать прорыв, — или не рассказывать. Или — или.
Да уж неправильный из него какой-то «попаданец» получается: о будущем знает, примерно представляя, как все можно изменить, но при этом сомневается, стоит ли что-то менять. В фантастических книжках об этом как-то не писали, ага. Там-то все просто было: главное — донести свои сверхценные знания до командования, а то и лично товарища Сталина, а там — хоть трава не расти. В том смысле, что хуже, чем в реальной истории, быть априори не может. Мол, вот как узнают наши о будущих немецких планах, так сразу кэ-эк развернутся, кэ-эк изменят историю в лучшую сторону… А если, мать твою, нет?! Если все-таки может?! Нет, оно, конечно, понятно, что в стратегическом плане ход Великой Отечественной вряд ли всерьез изменится — Москву отстояли, Сталинградская битва тоже уже свершилась. Но не приведут ли его действия к увеличению наших потерь и затягиванию сроков будущих наступлений? Ведь та же самая Курская битва должна произойти летом, а никак не осенью — во время распутицы на танках особо не повоюешь. Блин, голова кругом… ну, и как ему поступить, как?
«Как душа подсказывает, так и поступай, старлей, — рассудительно сообщил внезапно проснувшийся внутренний голос. — Куникову эти самые восемьсот вооруженных и успевших повоевать парней тоже лишними никак не будут. А если фрицы следом попрут, так их и в районе Мысхако можно будет притормозить, встав в глухую оборону. Через сутки, что так, что эдак, начнется основная высадка, в любом случае полегче станет. Да и вообще, засунь-ка ты эмоции с прочими сомнениями, сам заешь, куда! Ты — боевой офицер, а с сегодняшней ночи — так и в самом прямом смысле. Делай, что должен, морпех. Ты училище в числе лучших закончил, так что думай. Анализируй. Как там в том старом фильме говорилось, помнишь? «Война — это не просто кто кого перестреляет. Война — это кто кого передумает».
— Не отставайте, тарщ командир, уже почти пришли, — сообщил Аникеев, обернувшись к старлею.
Степан с удивлением отметил, что занятый своими мыслями и на самом деле сбавил шаг. Нагнав товарища, снова пошел рядом, продолжая размышлять — благо, было о чем. Например, поверит ли ему Кузьмин, не сочтет ли паникером, или, хуже того, фашистским агентом? Между прочим, не факт, ох не факт…
Поскольку, если откровенно, Алексеев и сам точно не знал, как бы он поступил в подобной ситуации. Вот, допустим, высадился он со своим подразделением на берег, захватил плацдарм, потихоньку продвигается вперед. Да, потери большие, броню почти всю выбили, обещанной авиационной и артподдержки отчего-то нет, равно как и радиосвязи, с боеприпасами туговато. Но полученный ранее приказ-то никто не отменял! И тут подкатывает какой-то незнакомый боец, сообщая, что, мол, план у командования изначально был совсем другой, просто до него это изначально доводить и не собирались. При этом у оного бойца еще и документов никаких не имеется, причем, от слова совсем, и штаны с ботинками неуставные. Поверил бы он сам, прислушался бы? Тоже не факт. Так что, как ни крути, одна надежда и остается — на собственную убедительность и здравомыслие комбата.
И ведь ни единого козыря у него в рукаве не припрятано: не станешь же рассказывать Кузьмину про будущие события вплоть до взятия Берлина? Тогда уж точно сумасшедшим сочтут, благо после контузии и купания в ледяной водичке этим сейчас никого особенно и не удивишь. Решат, что слетел молодой старлей с катушек, да и махнут рукой — слетел и слетел, и что с того? Когда близким разрывом накрывает, и не такое случается. Хорошо, хоть расположение вражеских частей на 5–6 февраля на карте показать сумеет без особого труда: можно будет сослаться на собственные (секретные, понятно) сведения и предложить проверить силами местной разведки. Мол, ежели ваши разведчики подтвердят стягивание к Глебовке именно этих сил, значит, я прав. Вот только… не поздно ли окажется к этому моменту что-то предпринимать? Поскольку, одно дело первым ударить навстречу ничего не подозревающему противнику, и совершенно другое — прорываться из окружения…
А затем размышлять — к великому облегчению Степана — стало некогда, поскольку они, наконец, дотопали до цели…

Глава 7
Комбат

Район Южной Озерейки, 4 февраля 1943 года  
Временный штаб десанта обосновался в относительно непострадавшей во время штурма поселковой избе. Окна, понятно, выбиты взрывами и наспех занавешены плащ-палатками, хоть немного защищающими от морозного ветра, входная дверь висит на одной петле. Пол усеян стеклянным крошевом и каким-то мусором, однако на стенах и потолке нет следов от пуль или осколков, а под ногами не перекатываются стреляные гильзы — значит, дом румыны не обороняли. В целом комната выглядела какой-то… покинутой, что ли — видимо, жители Озерейки успели уйти перед началом боевых действий. По-крайней мере, впервые виденная морпехом беленая известью русская печь была не протоплена, хоть под стеной и лежала аккуратная стопка наколотых дров.
Когда Степан, пригнув голову, чтобы не удариться об низкую с учетом его роста притолоку, вошел, комбат устало сидел около стола, опершись локтями и обхватив ладонями перевязанную голову. Перед ним — простая алюминиевая кружка и несколько сухарей на половинке разбитой тарелки, на краю столешницы — полевая сумка и флотская зимняя шапка поверх нее. Больше на столе ничего нет, только керосиновая лампа по центру — не переносная «летучая мышь», как в трофейном блиндаже, а самая обычная. Верхняя часть стекла — Степан, как ни напрягал память, не мог вспомнить, как оно правильно называется, ну, не плафоном же? — отбита по самую колбу, поэтому выкрученный на максимум светильник сильно коптит, освещая помещение судорожным, дергающимся светом. Кроме него в комнате находились еще трое лейтенантов, видимо, ротные или взводные командиры. Один курил у окна, сдвинув в сторону плащ-палатку, двое сидели с ароматно парящими свежезаваренным чаем кружками в руках сбоку от стола.
Замерев на пороге, морпех коротко откозырял:
— Товарищ капитан третьего ранга, старший лейтенант Алексеев. Разрешите войти?
— Уже вошел… — буркнул Кузьмин, тяжело поднимаясь на ноги и вглядываясь в его лицо. — Вольно.
Взгляд комбата скользнул по бушлату, на миг зацепился за трофейную кобуру и ножны со штык-ножом. Опустился ниже, оценивая заправленные в берцы камуфляжные брюки, хоть и изгвазданные грязью и глиной, но все еще со вполне различимым пиксельным рисунком. Лицо тронула гримаса легкого удивления:
— Я вас не знаю, товарищ старший лейтенант, ни разу не видел, а память у меня отменная. Откуда вы?
Кузьмин морпеху понравился с первого взгляда. Есть такой тип людей, единожды взглянешь — и сразу становится понятно: настоящий мужик и боец. Дополняла картину потемневшая от грязи и копоти повязка на голове — капитана 3 ранга ранило еще во время высадки. В чуть прищуренных, покрасневших от недосыпания и дыма глазах командира 142-го отдельного батальона плескалась гремучая смесь яростной решимости и нечеловеческой усталости. Нет, должен он ему поверить, должен. Не может не поверить! Хотя, скорее всего, убедить окажется нелегко.
— Так точно, товарищ капитан, видеть меня раньше вы не могли. Разрешите доложить?
— Докладывай, — пожал плечами комбат, опускаясь обратно на массивный деревенский табурет. — И не тянись, старлей, сказал же, вольно.
— Разрешите наедине? — твердым голосом сообщил Алексеев, прекрасно осознавая, что или он вот прямо сейчас настроит будущее общение на нужный лад, или ничего, скорее всего, не получится. Но лейтенантов из комнаты необходимо любой ценой убрать. Не нужно им пока слышать то, что он собирается говорить.
Вот теперь ему, похоже, удалось удивить Кузьмина по-настоящему:
— Что? Поясните?
— Товарищ капитан третьего ранга, я владею секретной информацией. При посторонних разглашать права не имею. Это касается наших дальнейших действий.
Несколько секунд комбат откровенно колебался, изучая лицо Степана напряженным взглядом, затем принял решение:
— Добро.
Обернувшись к подчиненным, коротко мотнул головой:
— Товарищи командиры, десять минут перекур на свежем воздухе, не расходиться. Как закончим с товарищем старшим лейтенантом, позову.
Офицеры послушно двинулись к выходу, с искренним любопытством разглядывая столь внезапно объявившегося Алексеева. Ни малейшей неприязни в их взглядах не было и в помине: скорее, сочувствие, поскольку багровую ссадину на скуле и белевший сквозь вырез бушлата бинт не заметить было сложно. А что выйти на мороз попросили? Ну, так бывает. Мало ли что? Привычный к дисциплине армейский люд, в отличие от люда гражданского, прекрасно знает, что в определенной ситуации лучше чего-то не услышать, чем наоборот. Поскольку чревато.
— Ну, и что за цирк ты тут устроил, старшой? Какая еще секретная информация, откуда ей взяться? Ранен?
— Пустяки, царапина просто. Румын, когда падал, случайно винтовкой зацепил. Перед смертью.
— Догадываюсь, — хмыкнул комбат. — А грудь чего перевязана? Тоже просто царапина?
— Так точно, — браво сообщил Степан. — Пуля по ребру скользнула, даже перелома нет… наверное.
— Добро. Кстати, что за штаны с ботинками у тебя? Трофейные, что ли?
— Никак нет, товарищ капитан, все родное. Сейчас объясню.
— Да уж постарайся, — усмехнулся Кузьмин. — Присаживайся, в ногах правды нет. Если чаю хочешь, вон котелок на печке стоит, наверное, не совсем простыл еще. Кружка рядом. Больше угостить нечем, уж извини, разве что спирту налить.
— Не нужно, благодарю, — Степан опустился на массивный деревенский табурет. — Товарищ капитан, меня вы и на самом деле видеть не могли — моя разведгруппа высаживалась скрытно, хоть и в боевых порядках вашей бригады.
— Разведгруппа? — мгновенно вычленил ключевое слово комбат. — Поясни?
— Виноват, — Степан торопливо поднялся на ноги. — Командир группы особого назначения старший лейтенант Алексеев. Задача — проведение глубокой разведки во вражеском тылу. Высаживаться должны были под прикрытием основного десанта, но несколько в стороне, если есть карта, могу показать, где именно, — спалиться на этом морпех не боялся: во время подготовки к учениям местное побережье, не особенно-то и изменившееся за семь десятилетий, он изучил, что называется, как свои пять пальцев.
Кузьмин нетерпеливо дернул ладонью:
— Карта имеется, понятно, но это позже. Сейчас другое важно — значит, у вас связь имеется? Радиостанция? — в глазах капитана 3 ранга вспыхнула нешуточная надежда. Алексеев прекрасно понимал, в чем тут дело: одной из серьезных проблем Озереевского десанта оказалось полное отсутствие радиосвязи. Правда, некоторые исторические источники уверяли, что связь с командованием у них все-таки имелась, но Степан склонялся к первому варианту. Скорее всего, радиостанции были потеряны во время высадки или радисты вовсе не успели добраться до берега, чем во многом и объясняется нескоординированность дальнейших действий — собственно говоря, заданный комбатом вопрос однозначно это подтверждал.
— Ну, так что, старлей, есть у тебя связь? — поторопил комбат.
— Простите, тарщ командир, нет у меня связи. И группы моей тоже нет… — в последний миг Степан все-таки отвел взгляд, побоявшись, что не сумеет сыграть достаточно достоверно. С другой стороны, он, как ни странно, ни слова не соврал — у него и на самом деле не было ни связи, ни группы. Один только Левчук с Аникеевым, поскольку больше он ни с кем из бойцов познакомиться так и не успел, больно уж быстро завертелись события. Да и чего стесняться, в принципе? Дальше ему придется врать еще больше. Нет, понятно, что это окажется та самая «ложь во спасение», но все равно неприятно. Хорошо хоть, собственную легенду более-менее продумал.
— Твою мать! — глухо выругался Кузьмин, ударив по столу кулаком. — Плохо! Я уж понадеялся… Ладно, рассказывай дальше.
— А дальше особо-то и рассказывать не о чем. Высадиться в заданном квадрате не удалось, сейнер, на котором мы шли, подбили при немецком обстреле. Утонул он или нет — не знаю. Группа погибла в полном составе, прямое попадание, уцелел один я, да и то чудом — выкинуло за борт, и спасательный круг под руку подвернулся. Нас всего-то пятеро было. Затем накрыло близким взрывом, контузило, больше ничего не помню, очнулся уже на берегу, в блиндаже. Из воды меня вытащил старшина Левчук из вашего батальона, он же оказал первую помощь, согрел, дал чей-то бушлат. Затем начался артобстрел, следом бой за поселок. Воевал вместе со старшиной и рядовым Аникеевым, который меня сюда и привел. Он сейчас снаружи дожидается. Атаковали под прикрытием танков. Лично уничтожил до двадцати фашистов, пулеметную позицию и самоходную установку. Артштурм сжег вместе с Аникеевым, гранатами. Вот и вся моя история.
— Левчука знаю, отличный боец, опытный. Прошлой зимой под Москвой воевал, после госпиталя к нам попал. И про самоходку эту слышал, бойцы рассказывали. Мол, какой-то сумасшедший из второй роты на нее прямо на ходу заскочил, да гранату в люк закинул. Я не шибко-то и поверил, если честно. Так это ты был, выходит?
— Выходит я, — пожал плечами Алексеев, подумав, что «солдатское радио» во все времена штука серьезная. — Только она отчего-то сразу не взорвалась. Не граната, в смысле, а самоходка. Тогда Аникеев вторую гранату бросил, и спалил. Боекомплект сдетонировал. Разрешите перейти к сути?
— Хорошо, я тебя понял, — капитан 3 ранга устало помассировал лицо, потряс головой. — Мне такие отчаянные бойцы ох как нужны! Вот только, прежде чем ты мне про свою секретную информацию рассказывать станешь… документы б твои глянуть, а, старлей?
Степан, ожидавший этого вопроса практически с того момента, как переступил порог, непритворно вздохнул:
— С этим проблема имеется, товарищ командир. Когда в себя в блиндаже пришел, на мне только тельняшка да брюки с ботинками остались. И бушлат утонул, и полевая сумка, и автомат. Наверное, сам скинул, когда тонуть стал, только не помню. Один штык-нож на поясе остался. Подтвердить может старшина Левчук, он меня в таком виде из моря и вытащил. В принципе, разведчики с собой документов не берут, вы должны знать, но под подкладкой бушлата был зашит… ну, короче, другой документ. Предъявлять его разрешается в самом крайнем случае и не всем, но сейчас я бы показал. В виду, так сказать, важности ситуации. Это такая, ну, тряпочка…
Про знаменитую «шелковку» — небольшой, примерно с половину носового платка, кусочек шелковой ткани, на котором водостойкими чернилами наносились личные данные сотрудника спецслужбы, его полномочия и подтверждающая печать, зашиваемый в одежде, — Степан вспомнил в последний момент. И прикинул, что это, худо-бедно, сможет добавить его легенде правдоподобия. В конце концов, комбат — не контрразведчик, вряд ли в курсе каких-то особых подробностей (которых, собственно говоря, и сам Алексеев не знал). При этом Степан, сам того не ведая, сильно рисковал, попросту не зная, что шелковка обычно зашивалась в гимнастерку или брюки, но никак не в верхнюю одежду, которую легко потерять, или которая может достаться другому человеку.
— Слышал, — неожиданно перебил его Кузьмин. — Нас предупреждали насчет подобного. А вообще — хреново, старлей! Плохо, что утопил документ, как мне тебе верить, а?
— Думаете, могу оказаться фашистским диверсантом? — хмыкнул морпех.
— Да кто ж тебя знает? — задумчиво протянул Кузьмин. — Особист наш еще на пляже погиб, проверить некому, да и как, ежели связи нет? Понимаешь?
— Понимаю. Только слишком сложно, да и гарантий, что выживу во время высадки, практически никаких. Вы же видели, как немцы по кораблям и баржам со всех стволов лупили. Из воды меня и на самом деле без сознания вытянули, свидетель есть, даже несколько. На берегу чудом от холода не загнулся, если б не тот блиндаж с растопленной печкой, мы бы сейчас не разговаривали. Так агентов не внедряют. Да и документы у настоящего диверсанта, скорее всего, при себе бы имелись. Это я сплоховал, дурак.
При упоминании о высадке Кузьмин поморщился, словно от зубной боли. Достал из кармана простой алюминиевый портсигар, отщелкнул крышку:
— Угощайся, старлей.
— Благодарю, не балуюсь, — покачал головой морпех. — У нас это не запрещается, но и не приветствуется. Дыхание сбивает, особенно, если нужно километров десять с полной выкладкой отмахать. И запах в засаде сильно демаскирует.
Прикурив от тревожно замигавшей керосинки, комбат сделал затяжку, с наслаждением выпустив под потолок клуб сизого табачного дыма:
— Да ни в чем я тебя, старлей, не обвиняю! Думаешь, не помню, как в сорок первом сотни бойцов из окружения выходили, причем, большинство без документов? Да, случались среди них и предатели, и завербованные врагом, но редко. Ладно, давай-ка мы этот вопрос пока отложим. Выкладывай, что там у тебя за информация?
Степан мысленно вздохнул. Ну, вот и все, момент истины, так сказать. Сейчас — или никогда. Мельком подумал, что если все получится, как задумано; если удастся спасти остатки десанта и уцелеть самому, информация в любом случае дойдет до вышестоящего командования и контрразведки. И рано или поздно его спросят, отчего он обманул комбата, выдумав несуществующее изменение планов. Но ни малейшего страха он отчего-то не испытывал: спросят — так спросят. Ответа у него, правда, нет, да и наплевать, если честно. До этого еще нужно дожить, и вовсе не факт, что ему это удастся…
Поднявшись на ноги и непонятно зачем одернув бушлат, Алексеев заговорил:
— Товарищ капитан третьего ранга, то, что я сейчас сообщу, еще несколько часов назад являлось военной тайной, но теперь это уже не имеет никакого значения. Я знаю, что вы надеетесь на подкрепление, на высадку основных сил буквально с минуты на минуту. Только никакой подмоги не будет. Во время подготовки к операции вам доводили, что десант у Южной Озерейки — основной, а майор Куников со своими бойцами отвлекает противника. На самом деле все обстоит в точности наоборот. Основной удар наносится именно в районе Станички. Главные силы будут высажены именно там. И оттуда же начнется операция по освобождению Новороссийска.
— Ты что несешь?! — не сдержавшись, Кузьмин раздавил в кулаке папиросу. Выругавшись, бросил смятую гильзу на пол, придавил сапогом. Едва не опрокинув табуретку, вскочил на ноги, буравя лицо Степана яростным взглядом. Рука комбата дернулась к кобуре, пальцы рванули застежку клапана, однако доставать оружие он все же не стал. — Что это за бред?! Да ты… ты… провокатор! Объяснись, старлей, пока я бойцов не позвал!
— Был бы я провокатором, сейчас всеми силами убеждал бы вас продолжать удерживать поселок и дожидаться подкрепления, — негромко сообщил Степан, выдержав взгляд комбата. — А знаете, почему? Этим я бы выиграл немцам с румынами время для подтягивания подкрепления и полного блокирования района Озерейка-Васильевка-Глебовка. Чем они сейчас и занимаются. К концу сегодняшнего дня, максимум — к завтрашнему утру мы в любом случае окажемся в окружении.
Несколько показавшимися бесконечными секунд они так и стояли друг против друга, затем Кузьмин первым тяжело опустился на табурет:
— Сядь, — голос капитана 3 ранга звучал глухо. — Да сядь ты, говорю! Рассказывай, что знаешь! Чтобы я понял! Чтобы понял, за что столько ребят сегодня погибло!
— Простите, товарищ командир. Но, тем не менее, все обстоит именно так, как я описал. Немцы отлично знали, где мы нанесем основной удар, и заранее подготовились к встрече. Вы сами видели, как все произошло. Возможно, это работа их разведки, или информацию передал внедренный в наш штаб вражеский шпион, но факт остается фактом: нас ждали именно здесь! О том, что высадка сорвется, стало известно в самый последний момент. Поэтому буквально сутки назад и было принято совершенно секретное решение изменить план операции, не уведомляя об этом командование десанта. Нанести главный удар на Станичку, а отвлекающий — здесь, под Южной Озерейкой.
— Но ведь корабли шли именно сюда?
— Разумеется. Вскрыть секретные пакеты их командирам предписывалось уже после выхода в точку высадки, артподготовки и начала выгрузки войск первой волны! О том, что на самом деле планирует командование, они узнали всего пару часов назад. И потому ушли. Сейчас майор Куников ведет бой за плацдарм в районе Станички, завтра начнется высадка основных сил. Это все.
Несколько минут в комнате царило гнетущее молчание, затем Кузьмин встал, выплеснул остатки чая из кружки куда-то в угол, со стуком вернул ее на стол. Принес еще одну и молча набулькал в обе спирта из фляги.
— Давай, старлей, помянем павших. И тех, кто уже погиб, и тех, кто еще погибнет. Не чокаясь.
Выпив в один глоток, крякнул, занюхав рукавом, и прикурил новую папиросу. Шумно выдохнув, морпех последовал его примеру. Спирт, которого оказалось не столь уж и мало, скользнул по пищеводу, но Степан, как ни странно, не ощутил ни запаха, ни вкуса.
— Вообще-то я это дело категорически не приветствую, особенно в боевой обстановке, — словно оправдываясь, сообщил комбат, жадно затягиваясь. — Но сейчас можно. И нужно.
— Значит, поверили? — осторожно осведомился Алексеев, прислушиваясь к ощущениям. Сразу стало теплее: бушлат так до конца и не просох, и периодически Алексеева начинало легонько познабливать, то ли от этой бесконечной промозглой сырости, то ли «от нервов».
— Еще с час назад я бы тебя, не задумываясь, расстрелял, как фашистского провокатора. Но сейчас твой рассказ уже похож на правду, — мрачно буркнул капитан 3 ранга. — Да и какая разница, поверил я или нет? Вопрос, как дальше поступить?
— Как поступить дальше, я примерно представляю, но нужна карта, так оно нагляднее выйдет.
Кузьмин молча раскрыл планшет, пододвигая поближе к лампе:
— Вот тебе карта, показывай, что задумал.
— Разрешите? — Степан вытащил карту из целлулоидного кармана, расстелил на столе. Оценил масштаб — нормально, самое то. Окажись у Кузьмина обычная трехверстка, было бы куда хуже. — Только это не я задумал, а в штабе так решили. А я должен был в нужный момент довести до командования десанта. Или до того, кто это командование примет.
— Потапов был в курсе? — мгновенно сложил два и два комбат.
— Не могу знать, в такие подробности меня не посвящали, но полагаю, нет. Важно было не допустить даже теоретической возможности утечки информации.
— А ты, выходит, знал… — задумчиво, словно разговаривая с самим собой, пробормотал Кузьмин. — И говоришь вон, как грамотно, словечки всякие умные вставляешь… ты ведь не простой разведчик, правильно я понимаю?
— Правильно понимаете, — вроде бы нехотя кивнул Степан. К подобному вопросу он тоже готовился заранее. Поначалу собирался представиться сотрудником СМЕРШ, но к счастью вовремя вспомнил, что сейчас легендарной организации еще не существует, а грозная аббревиатура станет «широко известна в узких кругах» только с весны этого года. Учитывая, что в соответствующих исторических реалиях морпех ориентировался, мягко говоря, слабовато, решил в случае чего просто намекнуть на принадлежность к неким частям особого назначения — без излишней, так сказать, конкретики. Про ОСНАЗ ведь Кузьмин должен был слышать? Ну… наверное должен.
— Значит, или контрразведка, или войсковая разведка. Да и по званию ты можешь постарше меня оказаться. Угадал?
Алексеев неопределенно пожал плечами, что можно было истолковать, и как признание правоты комбата, и как нежелание особенно конкретизировать. Мол, не имею права разглашать — и все такое прочее.
— Добро. Так что насчет карты? — свернул скользкую тему капитан 3 ранга. — Что ты там донести собирался?
— Разрешите карандаш. Смотрите, в течение сегодняшнего дня противник окончательно убедится, что высадки второй волны в этом районе не будет. Поэтому его основной задачей станет уничтожение остатков десанта (услышав «остатков» комбат зло дернул щекой, однако промолчал). Вот сюда и сюда будут стянуты серьезные силы — батальон горных стрелков, танковый батальон, несколько артиллерийских батарей, возможно, еще кто-то, кого успеют спешно перебросить. Румыны, хоть и порядком деморализованы сегодняшним боем, займут зону высадки и подопрут нас со стороны моря. В итоге мы окажемся в полном окружении. Боеприпасов, насколько понимаю, нам едва хватит на два-три дня оборонительных боев.
Изучив нанесенные на карту карандашные отметки, комбат взглянул на Алексеева с каким-то нехорошим выражением во взгляде:
— Интересно получается, старлей… Это что же выходит, ты все немецкие планы заранее знаешь? Хотелось бы знать, откуда вдруг такая уверенность?
— Всего лишь вчерашняя разведсводка, тарщ командир. Содержание которой тоже не доводилось до командования десантом. Нашей высадки противник ждал, вот и подготовился, заранее сосредоточив необходимые для противодействия силы. Немцы-то не знали, что будет высажена только первая волна. Так что переиграли мы их.
— Может, и переиграли, только какой ценой?! — вдруг рявкнул комбат, ударяя кулаком по столу. Подпрыгнувшая керосинка тревожно замигала, отбрасывая на стены изломанные тени. Морпех промолчал — говорить было нечего, меньше часа назад, осознав количество потерь, он и сам таким был.
— Твою ж мать… извини, старлей, я тоже не железный. Нервы шалят. Что дальше?
— А дальше, поскольку вы не можете мне полностью доверять, предлагаю сформировать две-три группы и провести разведку в указанных квадратах. Если разведчики подтвердят сосредоточение в них противника, значит, я не вру. Хотя, сами понимаете, на это уйдет драгоценное время, что не есть хорошо. Да и разведчики могут не вернуться, а радиосвязи у нас нет.
— Да я не об этом, — поморщился Кузьмин. — Согласно полученному приказу сейчас я должен наступать на Глебовку, захватить ее и соединиться с бойцами воздушного десанта. Вот я о чем.
— Как раз в районе Глебовки нас и окружат. Чем все закончится, вы, думаю, уже представляете.
— Твое предложение?
— Нужно пробиваться к Станичке. Пока есть боеприпасы и провиант, это реально…
Старший лейтенант замолчал, судорожно решая, озвучивать ли все остальное. Комбат ему практически поверил, тут особых сомнений нет. Сомневается, понятно, но не так, чтобы сильно. Вот только дальше-то что? Обороняться, выгадывая время для морпехов Куникова, как было в прошлый раз, или все-таки ударить навстречу? Спасти сотни бойцов, рискуя тем самым изменить ход событий в менее благоприятную сторону?
Снова закружилась голова, и во рту появился противный медный привкус.
Решай же, старлей, решай, мать твою!..
— Ты чего побледнел, старшой? — встревожился внимательно следивший за его лицом Кузьмин. — Поплохело, что ли? Может, воды дать?
— Н-нет…не нужно, прошло уже, — сдавленно пробормотал Степан. — Контузия, накатывает иногда. Товарищ капитан третьего ранга, повторюсь — нужно пробиваться к Станичке для соединения с бойцами майора Куникова! До высадки основных сил десанта им нужно продержаться около суток.
— Так ты ж это уже сказал? — слегка удивился комбат.
— Не договорил, виноват. Но сразу нам уходить никак нельзя, нужно дать им время закрепиться на плацдарме, отбить первые атаки, подготовить позиции! Иначе немцы могут рвануть следом за нами. Поэтому предлагаю занять оборону в районе Глебовки, измотать противника боем, а завтрашней ночью или на рассвете осуществить прорыв в направлении Мысхако!

Глава 8
Батарея

Южная окраина Глебовки, 4 февраля 1943 года  
Еще только начавшую разворачиваться гаубичную батарею обнаружили абсолютно случайно. Собственно говоря, никто ее специально и не искал. Возглавляемая старлеем разведгруппа занималась выяснением обстановки западнее Глебовки — соваться вперед наобум комбат отказался категорически, чем весьма порадовал Степана: похоже, к его предложениям Кузьмин все-таки прислушался.
Правда, убедить капитана 3 ранга в том, что с одной из групп должен пойти именно он, оказалось непросто. Поначалу Олег Ильич уперся в духе «никуда не пойдешь, останешься при мне», что было вполне понятно — хотелось присмотреть за непонятным старшим лейтенантом, кем бы тот ни оказался. Помог, как ни странно, вызванный к командиру десанта старшина Левчук, в красках расписавший их недолгий совместный бой. В итоге комбат попросил показать «экспериментальный» штык-нож, выслушал рассказ про утопленный автомат «нового образца», который скоро поступит на вооружение, и согласился с назначением старшего лейтенанта Алексеева командиром одной из разведывательных групп, отправляющихся к Глебовке.
Врать Алексееву было немного стыдно, но тут уж никуда не денешься, приходилось придерживаться озвученной раньше версии событий. С другой стороны, легендарный пистолет-пулемет Судаева, признанный лучшим ПП всей Второй Мировой войны, разработан и принят на вооружение еще в конце прошлого года, и скоро начнет массово поступать в войска, так что насчет нового оружия он, можно сказать, сказал чистую правду. Ну, почти. А штык? Да кто его после вспомнит и свяжет с появившимся после войны «калашом»? Тем более, первый штатный штык-нож для АК был клинкового типа, и ничем не напоминал позднего собрата, разработанного уже под АКМ и последующие модели.
Две разведгруппы скрытно направлялись к Северной Озерейке и Глебовке с целью разведать сосредоточение описанных Степаном сил противника и их дислокацию. Про собирающихся захватить зону высадки румынских пехотинцев комбат тоже не забыл — на окраине поселка разместили несколько заслонов, вооруженных пулеметами и трофейными минометами, боеприпасов к которым имелось в достатке. Кузьмин понимал, что до тех пор, пока десантники остаются в поселке, румыны вряд ли рискнут что-либо предпринимать, опасаясь снова отхватить люлей, однако проконтролировать их перемещение стоило. Тем более, они могут и не знать, что русские морпехи не ушли из Озерейки. Четыре последних танка распределили между подразделениями, до поры до времени укрыв в капонирах. Боеприпасы, после визита к разбитым «болиндерам», имелись, а вот с горючим дело обстояло куда хуже — бензина в баках оставалось максимум на десять-пятнадцать километров марша…
— Ну, и чего углядел, товарищ старшина? — осведомился Степан, принимая у Левчука выданный комбатом бинокль. — Докладывай?
— Наблюдаю четырехорудийную батарею противника, начинающую развертывание. Полевые гаубицы, калибр, как навскидку, определить не могу.
— Вот и я тоже аналогично, — хмыкнул старлей. — Четыре пушки, четыре полугусеничных тягача. А калибр, скорее всего, невеликий, не больше сто пяти мэмэ, думаю. А вон там, у опушки, грузовики со снарядами разгружаются, как я понимаю. И фрицев… много. Как бы не полторы сотни. Ишь, суетятся, падлы, спешат поскорее позицию подготовить!
— Быстро вы их подсчитали, тарщ командир, — то ли с сомнением в голосе, то ли уважительно сообщил Левчук.
— Да я их и не считал, — задумчиво хмыкнул Алексеев. — Вспомнил, просто, что по штату подобной батарее примерно столько обслуги и положено, вот и все.
Старшина засопел:
— Похоже, неплохо вас в училищах учат, тарщ лейтенант!
— А то! — буркнул морпех. — Отлично учат, старшина! Вот только не всегда удается эти самые знания на практике применить. Иногда убивают раньше… — ну, не объяснять же героическому предку, что информацию насчет численности личного состава немецкой батареи он совершенно случайно запомнил, когда искал информацию в интернете? Не поймет, угу. Поскольку никакого интернета пока нет и еще лет, эдак, с сорок-пятьдесят не предвидится.
— Виноват, — похоже, Левчук принял сказанное на свой счет. — Это вы сейчас про группу свою погибшую говорили?
— Типа того, — не стал вдаваться в ненужные подробности старший лейтенант. — И вообще, оставить разговоры не по существу! Чего делать станем, а, старшина? Можно, понятно, уйти по-тихому, как и пришли. Но тогда эти суки развернутся и долбанут по Озерейке.
Морской пехотинец помедлил с ответом, смерив старлея внимательным взглядом:
— Знаешь, Степа… понятия не имею, о чем вы с товарищем комбатом говорили, но тебя-то я уже более-менее узнал. Рисковый ты парень, я это еще в первом бою приметил. Видать, так вас, разведчиков, и учат, по самому краешку ходить.
— Короче, старшина! — поморщился Алексеев.
— Ну, ежели короче, то, коль спрашиваешь, значит, уже задумал чего. Вот и говори прямо.
— Умный, — фыркнул морпех. — Ладно, слушай. Диспозиция у нас такова: разведгруппа обнаружила вражескую батарею, способную всерьез навредить нашим дальнейшим планам. В других условиях я должен нанести ее координаты на карту и по радиосвязи или лично передать их командованию. Командование, соответственно, нанесет по указанному квадрату упреждающий удар, проще говоря, перемешает этих уродов с землей. Но по факту у нас нет, ни связи, ни возможности этот самый удар нанести. Отсюда вывод?
— Степа, ну что ж ты со мной, словно с дитятей несмышленым? — поморщился Левчук. — Все и так понятно. Батарею эту нужно уничтожить. Не понимаю только, как ты собираешься с пятью бойцами да одним пулеметом супротив полутора сотен воевать?
— С четырьмя, — уточнил морпех. — Аникеева сейчас отправим назад, комбат ждет подтверждения, что фашист начал сосредоточение сил в этом районе. Так что, остаются всего четверо.
— А он ждет?
— Ждет, не сомневайся. Ты же сам сказал, что не знаешь, о чем я с Кузьминым говорил. Ему эта информация очень важна для принятия окончательного решения о наших дальнейших действиях. Наших — это всего десанта, если что! А почему Ваньку посылаю — ему я полностью доверять могу. Как и тебе, старшина. Вопросы?
— Не имеется, — отрезал старшина, жестом подзывая Аникеева. — Ванька, слушай в оба уха. Где германец батарею развертывает, запомнил? Товарищу комбату на карте обозначить сумеешь? Координаты я тебе сейчас на листочке напишу.
— А чего ж, сумею, — кивнул рядовой, хмурясь. — Место-то приметное, вон, лесок, тут горочка и дорога вокруг идет. Только это вы меня чего, в тыл отправляете, что ли?
Степан смерил морского пехотинца тяжелым взглядом:
— Рядовой Аникеев, от того, получит ли капитан третьего ранга Кузьмин эту информацию, возможно, зависит исход всей десантной операции! Еще вопросы?
— Нет вопросов! — охнул боец. — Разрешите выполнять?
— Разрешаю… Вань, я сейчас серьезно! Что бы ни случилось, сведения комбату доставь! На словах передай следующее «моя информация полностью подтвердилась». Он поймет. Все, вперед!
Дождавшись, пока Аникеев скроется в негустых по зимнему времени зарослях, старшина обернулся к Степану:
— Так чего ты конкретно-то задумал, старлей? Я ведь догадался, что не хотел ты, чтобы Ванька услыхал, да комбату доложил. Поскольку он подобное бы точно не одобрил. Верно говорю?
— Да уж куда вернее, — пожал плечами Алексеев. — А насчет моей задумки? Вон, погляди, где они ящики с боеприпасами сгружают. В овражке небольшом, возле самого леса. Потом, думаю, они ящики поближе к пушкам подтащат, но пока все они вместе лежат. Видать, хотят грузовики отпустить, может, за новой порцией поедут, может, еще для чего. Вот я и подумал, что это неплохой шанс немножечко им жизнь подпортить. Если аккуратненько подобраться, да рвануть все это добро к известной матери, батарея как боевая единица перестанет существовать.
— Дык, как же мы туда подберемся-то?! — ахнул Левчук. — Не лето, чай, лес почти голый стоит! Заметят же сразу?
— Согласен, план пока сыроват и требует доработки, но я над этим усиленно работаю, — фыркнул Степан.
На самом деле особого веселья он не испытывал: задуманное было чистой воды авантюрой, куда более опасной и непредсказуемой, нежели недавняя атака на движущуюся самоходку. Но и оставлять эту батарею за спиной (точнее, на левом фланге, поскольку всерьез штурмовать Глебовку никто не собирался) было никак нельзя — побывав под артобстрелом, он теперь отлично представлял, какая это отвратительная штука. А эти пушки, если память и будущанская информация не врет, отнюдь не единственные!
Плюс еще кое-что: поскольку карту Алексеев запомнил хорошо, сейчас мог со всей уверенностью заявить, что расположение конкретно этой батареи крайне невыгодно для будущего прорыва, в котором он уже практически не сомневался. Если фрицы получат целеуказание и долбанут со всех стволов, мало не покажется. Восемьсот морских пехотинцев — самая, что ни на есть, групповая цель. Накроют в поселке или на марше осколочно-фугасными — и что тогда? Всех, понятно, не положат, но потери окажутся весьма серьезными. И потому эти пушки необходимо любой ценой уничтожить. Нет, оно, конечно, понятно, что по-хорошему следовало бы стребовать с комбата подмогу — усиленная несколькими пулеметами полусотня морпехов с фрицами справилась бы играючи, еще б и пушки, пожалуй, затрофеили. Но времени нет. Пока Ванька до наших доберется, пока Кузьмин решение примет, пока обратно вернутся — немцы уже развернутся в боевое положение. И ударят по поселку.
— О чем задумался, старшой? — с ударением на последний слог осведомился Левчук. — Вот и снова лицо у тебя стало такое… характерное.
— Старшина, ты карту помнишь? — невпопад ответил Степан, продолжая размышлять.
— Извини, командир, не помню… поскольку не показывали, — ухмыльнулся в усы тот. — Но ты можешь и на словах объяснить, я понятливый. Так чего там, с картой-то?
— Да того, Семен Ильич, что когда мы к Станичке рванем, могут нам эти гаубицы много крови попортить. Позиция у них уж больно удобная.
— А мы, значится, рванем? — переспросил Левчук, изучая лицо старлея внимательным взглядом. — Про это ты с комбатом говорил?
— Про это, — вздохнул Алексеев, мысленно выматерившись — ну, надо же, проговорился!
— Значит, правду ты сказал, что помощи нам не будет, и основной удар ребята товарища Куникова проводят. Я-то, признаюсь, вроде, и поверил тебе тогда, но все ж сомневался немного. А комбат, получается, подтвердил? Добро, понял я тебя. Что конкретно делать станем?
— Конкретно? Конкретно, товарищ старшина, ты с бойцами сейчас во-он туда скрытно переместишься и оборудуешь временные позиции. Там, там и вон там. Затаишься и, что бы ни случилось, первым огня открывать не станешь. А я на разведку сбегаю.
— Понял, — нахмурился Левчук. — И дальше что?
— Если мне удастся заминировать склад боеприпасов и тихо уйти, ждете взрыва. Затем лупите по всему, что движется, сеете панику, после чего незаметно отходите тем же маршрутом, что и пришли. Я догоню. На все про все — не больше пяти минут! Иначе вас так или иначе вычислят и зажмут с флангов. Это приказ! У Лехи СВТ с оптикой, потому ему отдельное задание — выбивать командиров и унтеров, на рядовых патроны не расходовать, разве что по необходимости. С одной позиции долго не стреляйте, перемещайтесь, две-три очереди — и меняйте место, пусть фрицы думают, что нас много. Если же у меня не получится… — Степан ненадолго задумался. — Тогда просто незаметно отходите и предупреждаете Кузьмина про эту батарею. Хотя Ванька к этому времени уже всяко до наших доберется. Скорее всего, комбат решит отправить сюда отряд и добить фрицев, вот и проведете их напрямик, чтобы зазря кругаля не давать. Да, вот еще что: идти мне на помощь категорически запрещаю, это тоже приказ, старшина! Живым я им все одно не дамся, так что только зря людей погубишь.
— Дык, как-то оно неправильно, командир? — неуверенно пробормотал, пряча взгляд, Левчук. — Ты ж на верную смерть идешь…
— Да как раз нормально, — хмыкнул старший лейтенант, проверяя автомат. — Если все получится, я их немного отвлеку, чтобы вы нормально ушли, а сам потом крюк дам и присоединюсь. Главное не задерживайтесь, про пять минут боя я не просто так сказал. Не согласен? Ну и зря. Сам посуди — все, что нужно, мы разведали, переброску сил в район поселка подтвердили. Дальше идти в любом случае не собирались. Сейчас или просто возвращаться, или попытаться нанести противнику ущерб. Если вернемся, с батареей все равно придется что-то решать. А умирать я не собираюсь, честное… комсомольское! Коль уж не потонул, да от холода не загнулся, сейчас точно не помру.
— Ну, ежели комсомольское, тогда ладно… — со вздохом согласился Левчук. — Так с одним автоматом до ножичком и пойдешь?
— Нет, конечно. Гранаты давайте, чем мне снаряды подрывать, матом, что ли? У тебя «эфочек» сколько, две? Вот обе и отдай. И у парней по одной забери. Не, эту не возьму, с ней даже нормальной ловушки не соорудишь.
— Я уж заметил, командир, что не любишь ты «тридцать третью»! — прокомментировал старшина, передавая морпеху пару Ф-1. Отмахнул остальным бойцам.
— Да не в том дело, что не люблю, просто в разведке от них пользы ноль, «эфка» или РГ-42 куда как полезнее. Потом объясню, некогда сейчас. Все, ушел, не поминайте лихом. Двигайте, куда я сказал, замаскируйтесь и сидите тихонечко. И Леху прикрывайте, снайпер в подобном случае порой главнее всех остальных оказывается…

****

Пока Степан, где короткими перебежками, а где и ползком, добирался до примеченной «точки», продолжал размышлять, правильно ли поступил. По всему выходило, что, несмотря на откровенную авантюрность плана, правильно. Батарею нужно уничтожить в любом случае. В идеале — наглушняк, что хилыми силами разведгруппы никак ли получится. Значит, необходимо сделать так, чтобы фрицы не смогли обстреливать Южную Озерейку и подступы к ней в течение нескольких ближайших часов. Кузьмин — толковый командир, и потому должен понять, отчего старлей принял именно это решение. Зато преследования можно особенно не опасаться: артиллеристы — не пехота, следом вряд ли рванут, поскольку не их профиль. Да и не учили их подобному. Ну, а насчет помощи? Нет, оно, конечно, понятно, что взвод морпехов справится с немецкими артиллеристами без особого труда, вот только время будет окончательно потеряно.
Собственно, весь расчет Алексеева как раз и строился на том, что занятые установкой пушек фрицы пока не озаботились безопасностью батареи. Большая часть обслуги сейчас, скинув шинели и разобрав шанцевый инструмент, сгрудилась вокруг гаубиц, меньшая — заканчивает выгружать из тупорылых тентованных грузовиков боеприпасы. Полугусеничные арттягачи — как именно они называются, морпех понятия не имел, но явно не «Ганомаги», хоть и похожи ходовой, — стоят под крайними деревьями лесной опушки, водители неспешно перекуривают или копаются в движках. Командир батареи с несколькими младшими офицерами что-то обсуждает возле похожего на мыльницу вездеходика с запасным колесом на покатом капоте, рядом с которым застыл еще один полугусеничный бэтээр, размерами раза в полтора поменьше старших собратьев. Над угловатым колунообразным корпусом, вымазанным белилами и изрисованным хаотичными темными полосами зимней маскировки, торчит прямоугольная рамочная антенна и несколько штыревых. И четырехосная «мыльница», и броневик с целью маскировки загнаны еще глубже в лес…
Осознав увиденное, Алексеев на миг замер: так, стоп, а вот это уже не просто интересно, это вообще пипец как важно! Это что еще за пепелац? Машина связи? Артразведки? Впрочем, какая разница, главное-то другое: внутри имеется радиостанция, причем, наверняка, достаточно дальнобойная! Или, если судить по количеству антенн, даже несколько! Твою ж мать, вот это трофей! Всем трофеям трофей! Да что ж за невезуха-то, если б он раньше это бронечудо разглядел, весь его план оказался бы совсем другим! Вернуться? Нет, поздно — Левчук увел бойцов на позиции, да и стоит ли что-то менять? Радиостанция — это, конечно, офигеть, как круто и нужно, вот только опасность-то представляет не она, а гаубицы. Которые, так или иначе, примерно через полчаса, максимум час окажутся готовы к стрельбе.
Но подкорректировать кое-что в первоначальных замыслах определенно необходимо…
Подобраться к импровизированному складу боеприпасов удалось достаточно легко, благо лес подступал к заветному овражку практически вплотную. Подоспел вовремя: фрицы как раз закончили разгрузку. Грузовики, как и ожидалось, завелись и отправились, натужно подвывая моторами, по своим делам, а у штабеля ящиков остался лишь один часовой. Который, как выяснилось спустя пару минут наблюдения, к своим обязанностям относился весьма своеобразно, если не сказать халатно. Поскольку первое, что он сделал после ухода контролировавшего разгрузку младшего офицера (или унтера, в таких подробностях Степан пока не разобрался, но погоны у того были «лысые», не обремененные никакими знаками различия), так это… закурил.
Морпех хмыкнул про себя — однако! То есть, вот это — знаменитый немецкий орднунг?! Ну, или как там это слово произносится в русской транскрипции? Курить на посту, буквально в каком-то десятке метров от склада боеприпасов?! Охренеть… впрочем, ладно, ему это только на руку. Пусть подымит в последний раз, а он пока осмотрится, поскольку попытка у него будет одна-единственная, тут вообще без вариантов.
Итак, что он имеет здесь и сейчас? Снять этого противника ЗОЖ можно достаточно легко, сначала переползти вон туда, укрывшись за комлем толстенного дерева, затем рывок — всего каких-то метров семь открытого пространства, не просматриваемого со стороны батареи, — и фрицу гарантированный аллес капут. Оттащить тело за штабель, заминировать ящики. На это уйдет куда больше времени, как минимум минут пять, поскольку еще точно неизвестно, как именно это делать.
Азам минно-взрывного дела его, понятно, достаточно плотно учли, но иди знай, как оно на практике выйдет. Из всех спецсредств — только четыре Ф-1, и еще неизвестно, хватит ли этого для детонации. Скорее всего, однозначно не хватит, «лимонка» дает массу осколков, но вот тротила в ней всего шестьдесят грамм — слишком мало для того, чтобы «завести» толстостенный снаряд, тупо не хватит импульса инициации тротилового заряда. Тут нужна или связка из нескольких РГ-42, или вовсе противотанковая граната, в которой если память не изменяет, почти полтора килограмма взрывчатки. Проблема в том, что ни того, ни другого под рукой нет, а «Ворошиловский килограмм», она же — РПГ-41 к тому же еще и контактного действия, дистанционно не подорвешь. Правда, заряжание у гаубиц раздельное, так что пороховые заряды в гильзах могут и полыхнуть, в крайнем случае, осколки просто посекут и деформируют гильзы, сделав их использование невозможным. Но ведь хочется-то большего, чтобы и сами снаряды тоже рванули!
Ну, допустим, с этим он разберется, хотя еще нужно придумать, как именно устроить подрыв. Что дальше? Просто уйти, дожидаясь, пока сработает ловушка? И бросить броневик с радиостанцией, которая сейчас для десанта поистине на вес золота? Ну, можно, конечно, но отчего-то жутко не хочется. Поскольку, как говорится, «история ему этого не простит». А вот если аккуратненько захватить и на нем же рвануть в Озерейку… И связь комбату обеспечит, и на свой вопрос, как правильно дальше поступить, ответ получит: прикажет командование начать немедленный прорыв к Мысхако — значит, так тому и быть. Ну, а если нет? Что ж, тогда события снова покатятся по наезженной колее… хоть и вряд ли, ножик-то его на Малой Земле откопали, доберутся они туда, никуда не денутся.
Короче говоря, вариантов аж целых два. Отработать по первоначальному плану, что нежелательно, либо захватить бронетранспортер и, подобрав разведчиков, отходить к поселку. Погони, скорее всего, не будет, а если кто следом и рванет, главное первые пару километров отмахать, дальше наши поддержат, отсекут преследование. Поймет ли Левчук, что условия изменились, среагирует ли? Да, собственно говоря, это и не столь важно: пока он с броневиком возиться станет, оговоренные пять минут боя в любом случае пройдут. Перехватит ребят на той дороге, что они по пути сюда пересекали, главное со временем подгадать. Или самостоятельно уйдут, поскольку именно так изначально и договаривались.
Алексеев тяжело вздохнул — что так, что эдак, все равно придется импровизировать на ходу, нет у него другого выхода. Так что незачем и голову ломать. Займемся пока боеприпасами…
Докурив, шутце Вильгельм Вебер аккуратно затоптал окурок, и поддернул на плече ремень карабина. Небольшое нарушение дисциплины осталось незамеченным, что не могло не радовать. В принципе здесь, на восточном фронте, командиры вообще на многое закрывали глаза — на территории большевистской России доблестным солдатам фюрера разрешалось то, о чем они и подумать не могли во время европейских кампаний первых лет войны. Хоть и расплачиваться за это приходилось постоянным страхом и бесконечными жертвами: сражались русские, если верить ведомству доктора Геббельса, уже в который раз загнанные в глухой угол, поистине отчаянно. Повезло, что он попал именно сюда — в солдатской среде шепотком поговаривают, что под Сталинградом все и вовсе пошло не так! Но тут все более-менее нормально, русский десант провалился, и сегодня их батарея окончательно перемешает их с мерзлой землей. Хотя курить на боевом посту, конечно, серьезное нарушение дисциплины. Хорошо, что герр лойтнант ничего не заметил, иначе серьезного наказания не миновать.
И это оказалась последней мыслью шутце Вебера.
Как именно он погиб, Вильгельм так и не понял. Просто какая-то сила неожиданно грубо вздернула подбородок кверху, одновременно зажимая нос и рот, грудь пронзило мгновенной острой болью, и по всему телу разлилось приятное тепло. А затем все исчезло, вообще все…
Подтащив обмякшее тело к ближайшему дереву, Степан прислонил его к комлю, поставил рядом карабин. Издалека будет казаться, что караульный просто присел отдохнуть. Маскировка, понятно, дурацкая, поэтому, как закончит минирование, нужно будет спрятать труп в овраге. Отерев об рукав вражеской шинели окровавленный штык-нож, отправил его в ножны. Никаких эмоций старлей не испытывал, и это, если начистоту, немного напрягало. Нет, неприятно, конечно, противно даже — но и не более того. Лишь уже знакомое ощущение нереальности происходящего. Интересно, это вообще нормально? Он так быстро привык к войне, привык убивать? Или это срабатывают некие защитные механизмы его мозга, предохраняя разум от стрессовой перегрузки? Коротко выругавшись, старлей мысленно одернул себя: нашел время! Позже комплектовать станет — если выживет, конечно…
Метнувшись к ближайшему штабелю, морпех на несколько секунд откровенно завис. Ящики оказались совсем небольшими по размеру, явно не предназначенными для размещения одновременно и снаряда, и гильзы с зарядом. Что за?! Приподнял крышку верхнего. Ага, понятно, заряды у фрицев транспортируются отдельно. А остальное-то где тогда? Сделав еще шаг, обнаружил искомое — аккуратно уложенные в дальней части овражка дощатые укупорки, по одной на каждый снаряд. Видеть, как их разгружали, он не мог, оттого и непонятка. Вот же фрицы затейники, лишней древесины у них, что ли, много?!
Хмыкнув, Алексеев нахмурился, заметив в сторонке невысокий штабель вовсе уж небольших ящичков-переносок с веревочной ручкой на торце: так, а это тогда что? Проверим. Внутри обнаружились взрыватели, каждый в своем гнезде. Ну, да все верно, кто ж снаряды в боеготовом состоянии возит? Это даже он, весьма далекий от артиллерии, понимает. Вот только все вместе это его задачу реально усложняет.
Взгляд старшего лейтенанта зацепился за небольшую брезентовую сумку, аккуратно уложенную рядом с переносками. Любопытно, а в ней что? Откинув матерчатый клапан, вгляделся в содержимое. Не веря своим глазам, даже потрогал, после чего длинно присвистнул от избытка чувств: ну, нифига ж себе! Вот так повезло, сдуреть можно! Ведь вот это ж самый настоящий ДШ — детонирующий шнур, целая бухта! Мечта диверсанта-подрывника, блин! А что в этих двух деревянных коробочках? Откроем одну. Ух ты, капсюли-детонаторы, каждый в отдельном гнезде, общим количеством десять на коробку. Совсем хорошо, великолепно даже! Особенно в комплекте с выкрученным из гранаты запалом. Все? А вот и нет: в боковом кармашке обнаружился еще и обжим для капсюлей — эдакие своего рода пассатижи со специальной выемкой для обжатия детонатора на шнуре — и специальный нож для резки детонирующего шнура. А судя по плоской отвертке на рукоятке — не только для резки, но еще и для некоторых весьма специфических функций.
Охренеть, какие, оказывается, запасливые артиллеристы в вермахте! Хотя, чему удивляться: то ли на занятиях рассказывали, то ли где-то в сети вычитал, что средства взрывания в оснащение немецких батарей как раз таки входили. Поскольку снаряженный штатным взрывателем снаряд, упавший с высоты больше полутора метров, подлежал обязательной утилизации посредством подрыва. Поскольку орднунг и прочая безопасность, порой доходившая до идиотизма — по-крайней мере, в первые годы войны на Восточном фронте. Блин, да ему-то какая разница?! Главное, теперь-то он точно этот склад в воздух поднимет!
Следующие несколько минут Степан работал в поистине сумасшедшем темпе. Нарезал детонирующий шнур — как там инструктор по минно-взрывному учил: «резать следует на деревянной поверхности, предварительно убедившись в отсутствии деформаций и повреждений оболочки, и меняя дощечку или тщательно очищая место предыдущего реза от частичек ВВ»? Не станем спорить. И остальные рекомендации тоже выполним в точности, благо деревянных поверхностей вокруг хватает, снарядными ящиками называются. Выкрутил запал из гранаты — хорошая вещь УЗРГ, многофункциональная. И еще один, в качестве подстраховки. Теперь снарядим шнуры детонаторами, ага вот примерно так. Аккуратненько, без фанатизма. Хорошо, что в сумке нашелся саперный обжим, иначе пришлось бы прищипывать края зубами, чего не хочется, хоть на занятиях и показывали, как это делать. Нескольких штук хватит, чтобы с гарантией «завести» снаряды? Допустим, по пять концевиков ДШ на запал? Пожалуй, да, больше не нужно, поскольку придется готовить промежуточный детонатор, а для этого нет ни времени, ни особых способностей. А заряды в ящиках мы теперь и вовсе минировать не станем, сами рванут. Другой вопрос, чем станем всю эту красоту фиксировать, ни проволоки, ни столь привычной любому человеку его времени изоленты или скотча под рукой нет. Использовать шнурки от собственных берцев? Не хочется, но, видимо, придется.
Хотя… что это за бесформенный тюк, вон там, за ящиками? Свернутая маскировочная сеть? Ай да, немцы, ай да аккуратисты: положено склад боеприпасов замаскировать — вот они масксеть с собой и приперли. Натягивать, правда, не стали, поскольку никто не планировал долго держать снаряды в овраге. Но из кузова сгрузили, поскольку тот самый орднунг. А масксеть — это, прежде всего, просто до неприличия много прочной бечевки. Которой ему как раз и не хватало. Вот уж спасибо, так спасибо! Ну, в смысле, данке шён, угу. Странный у него сегодня день, то пусто, то густо. Да и овражек этот тоже непростой — прямо пещера Али-Бабы, честное слово. Сущий Клондайк для одинокого диверсанта. И сумка с саперкой, и масксеть эта… везет ему. Пока…
Нарезав несколько бечевок подходящей длины, Алексеев собрал смертоносную конструкцию воедино. Вроде, все правильно сделал. Запал активирует стартовый отрезок ДШ, тот передаст импульс остальным, которые и взорвут специальным образом подготовленные к подобному развитию событий фугасные снаряды. Пятерку инструктор бы вряд ли поставил, максимум четверочку с минусом, ну так и он — не профессиональный сапер. Но процентов на девяносто должно сработать. Примерно три четверти снарядов в укладке однозначно рванут, остальные повредит и разбросает по окрестностям, сделав непригодными для дальнейшего использования. Осталось последнее: собственно, механизм подрыва. Выбрав подходящую для его цели бечевку, Степан соорудил простенькую растяжку. Один конец привязал к наполовину вытянутой чеке, другой — к ремню подтащенного к самому снарядному штабелю фрица: тело все равно следовало спрятать, а так хоть пользу принесет. Если тронут труп, выясняя с чего это камрад вдруг прикемарил в обнимку с карабином вместо того, чтобы выполнять обязанности караульного, ловушка сработает. Теперь контроль, на случай если подведет — тьфу-тьфу через плечо, конечно, — первая закладка.
Вроде бы, все? Пожалуй. Нужно уходить, и без того задержался гораздо Бдольше, чем планировал. Вот только оказавшуюся столь полезной сумку он с собой однозначно заберет, поскольку пригодится еще…

Глава 9
Радиостанция

Южная окраина Глебовки, утро 4 февраля 1943 года  
В последний раз оглядевшись — вроде бы нигде не наследил — старлей подхватил автомат, сумку с остатками детонирующего шнура (израсходовал меньше половины, что не могло не радовать), и покинул овражек. Теперь броневик. Интересно, сколько у него времени, прежде чем убитого обнаружат, и мина сработает? Пять минут, десять, полчаса? Хорошо бы, если минут с десять-пятнадцать, ему как раз хватит, чтобы подобраться к бэтээру и немного осмотреться, прикинув, как именно будет его захватывать. А работать в идеале нужно начинать одновременно со взрывом, когда внимание противника окажется максимально отвлечено.
До машины связи Степан, из предосторожности сделавший приличный крюк по лесу, добрался минут за семь. «Из предосторожности» — это не только в том смысле, что его могли обнаружить, но и на случай, если склад рванет раньше времени. Насколько мощным может оказаться взрыв, морпех даже и понятия не имел, но видеоролики из интернета, на которых взрывались склады боеприпасов в его времени, помнил хорошо. Понятно, что в овраге вовсе не десятки тонн, а от силы сотня-полторы снарядов, но рисковать не хотелось. Как минимум одна контузия на многострадальную башку у него уже имеется, получить вторую и провалить задание как-то не шибко хочется. Да и для здоровья вредно. Хотя, еще неизвестно, понадобится ли ему в будущем это самое здоровье…
Укрывшись за комлем могучего дерева метрах в двадцати от бронетранспортера, Алексеев несколько секунд разглядывал цель в бинокль, благо голые по зимнему времени кусты наблюдению не препятствовали. Ситуация особенно не изменилась, разве что людей стало меньше. Тот, кого он окрестил «командиром батареи» — исключительно из-за того, что ромбиков на погонах его шинели имелось куда больше, нежели у других, — уселся на переднее сиденье вездеходика и что-то сосредоточенно изучает в раскрытой на коленях планшетке. Карту, наверное. Водила бэтээра уныло топчется около бронемашины, усиленно делая вид, что проверяет вверенную матчасть, и незаметно поглядывая в сторону вездехода. Тоже понятно: пока командир рядом, особо не расслабишься. Наверняка, только и ждет, чтоб тот убрался куда подальше, и можно было спокойно перекурить. Третий фриц, вероятно, радист копается внутри броневика — голова то и дело мелькает над угловатым бортом. Вообще, вблизи полугусеничный БТР оказался куда меньше, чем издалека: старлей прикинул, что больше четырех-пяти человек внутрь вряд ли поместятся. Собственно, это не принципиально, места всем хватит. Кстати, этого, который с ромбиками на погонах, желательно бы прихватить живым, наверняка, может много полезного рассказать. Комбат оценит — глядишь, даже перестанет с подозрением глядеть. Да и радист тоже не помешает — поможет с радиостанцией разобраться. А работать мы будет вот так…
Додумать мысль, разумеется, не удалось. За спиной, на самом пределе слышимости, раздались тревожные крики. Морпех хмыкнул — ну, он практически и сомневался. Закон Мёрфи — или, ежели придерживаться терминологии родных осин, закон подлости — на то и закон. Если что должно пойти не так, обязательно пойдет не так. Ну, да и хрен с ним, по-остановке — так по-обстановке. Тоже не впервой. Главное, чтобы ловушки сработали, иначе вовсе уж глупо получится.
Зажав ладонями уши и приоткрыв рот, Степан уткнулся срезом каски в устланную перепревшим за зиму прошлогодним опадом землю. Однако ничего не происходило. Да как так-то?! Неужели фрицы не начнут тормошить «заснувшего» караульного? Если нет, значит, хреновый из него диверсант, не просчитал ситуацию, ошибся… и что делать дальше? Подождать еще? Глупости, время работает против него. Значит, остается только атаковать бэтээр. Причем, прямо сейчас: немецкий офицер тоже услышал крики, отложив на сидушку планшет и поднявшись на ноги. Ну, на счет три, как говорится…
Взрыва Алексеев не услышал — почувствовал всем телом. Земля под ним тяжело вздрогнула, спустя мгновение докатилось могучее «бу-бумм». Следом прошла ударная волна, как и предполагал старлей, изрядно ослабленная склонами оврага и расстоянием. Но тряхнуло все равно прилично, щедро сыпанув сверху сбитыми ветками и каким-то лесным мусором. Похоже, и снаряды, и ящики с зарядами все-таки сдетонировали одновременно, уж больно мощно рвануло. Не устоявшего на ногах командира батареи швырнуло боком на капот, после чего фриц, похоже, благополучно вырубился.
Все, пора!
Позади еще что-то взрывалось, то и дело глухо бумкая, но Степан уже бежал вперед, спеша как можно быстрее преодолеть оставшиеся метры. Краем сознания отметил торопливый перестук пулемета и одиночные винтовочные выстрелы: разведчики вступили в бой, уменьшая численность немецких артиллеристов. Хотелось надеяться, что Леха — фамилию приданного группе снайпера он не запомнил — не подведет, и командовать батареей станет некому.
Убедившись, что фриц и на самом деле валяется без сознания (а заодно выдернув из кобуры пистолет, в точности такой же «люгер», что висел на поясе), Алексеев обогнул вездеход, рванув к бронетранспортеру. Вывернувшегося навстречу ошарашенного происходящим мехвода снес ударом приклада. Нелепо взмахнув руками, тот кулем повалился возле гусениц. Проверять Степан не стал, не до того. Все равно в плен брать не собирался. Сейчас главное, чтобы радист сдуру какой-нибудь гадости не сотворил: пальнет разок по радиостанции — и все, приехали. Без рации этот бэтээр просто самоходная железяка на колесно-гусеничном шасси. Где он, кстати? Не броневик, в смысле, а фриц этот?
Радист обнаружился там же, где и был, внутри бронетранспортера, куда морпех проник через распахнутую кормовую дверцу. Немец сидел на узком диванчике вдоль левого борта, раскачиваясь из стороны в сторону и зажимая ладонями уши — видимо слегка глушануло взрывом. Увидев Степана с автоматом в руках, отшатнулся, едва не врезавшись затылком в борт, и выставил перед собой руки:
— Bitte nicht schie?en! Ich kann hilfreich sein!
«Нихт шиссен» старлей понял — слышал в фильмах про войну. «Битте» тоже никаких сомнений не вызывало. Вторую часть фразы Степан вполне ожидаемо перевести не сумел: и в школе, и в военном училище изучал английский, как язык наиболее вероятного противника. О том, что ему могут понадобиться совсем иные лингвистические познания, ни он сам, ни его учителя не могли бы подумать даже в страшном сне. Но вот понадобились же…
— Гут, — выдавил старлей, судорожно копаясь в памяти в поисках наиболее расхожих немецких фраз. Память и просмотренные кинофильмы не подвели:
— Хэнде хох! Капитулирен!
Немец послушно задрал руки вверх, всем своим видом выказывая полное послушание. Уже хорошо… вот только дальше-то что? Вырубить его? Можно, конечно, главное не перестараться. Блин, время теряет! Левчук с ребятами уже почти две минуты воюет, а он пока даже не разобрался, как эту колымагу заводить!
— Йа немношко гофорить auf russisch… на рюсский! — неожиданно выдал фриц. — Санимаюсь ратиорасфедка, слюшать ваш перекофор. Ферштейн? Понимайт?
— Понимайт… — автоматически буркнул Степан, мягко говоря, сильно удивившись. — В смысле, я-я, ферштейн, натюрлих!
— Йа не стреляйт рюсский зольдат, найн! Nicht get?tet! Э-э… никоко не убифал! Nein! Ньет! Просто ратио! — видимо, не будучи уверен, что его правильно поняли, гитлеровец на всякий случай показал на радиостанцию, изобразив пальцами некие круговые движения. — Ратиостанцийа! Искайт фаш фолна, слушайт! Сейчас помокайт нафотка артиллирен. Но сам — нихт шиссен, нихт гетотен!
— Ага, а снаряды ваши тоже значит нихт гетотен? — значение этого слова Алексеев уже понял. — Ты наводишь, пушки стреляют, русские гибнут — а ты не виноват, так? Сука! Все вы такие, чуть задницу подшмалит — сразу грабельки вверх и «мы не виноватые, нас заставили, мы не хотели», а поверишь, отвернешься — ножик в спину засадите, да на всю длину! Европа, блин!
Говорил старлей быстро и эмоционально, так что части сказанного немец не понял, но общий смысл вполне уловил. И оттого еще сильнее вжался спиной в спинку сиденья.
— Ладно, не до тебя, — буркнул Степан, остывая. — Живи пока, фриц! Поможешь пленного притащить. Что, не понял? Вылезай, давай! Как там по-вашему? Шнеллер, форвертс! Наружу двигай, — морпех дернул автоматом.
Радист посерел, однако спорить не решился, послушно выбираясь из бронетранспортера. Подгонять его, пихая в спину стволом, морпех не стал — гитлеровец и без того на нервах, небось думает, что на расстрел ведут. Ну, и дурак, хотел бы завалить, стрелять бы точно не стал. Выпрыгнув следом, указал в сторону вездехода — память внезапно подсказала, что это неоднократно виденное в интернете малолитражное чудо германского автопрома называется «Фольксваген, тип 82»:
— Тащи сюда командира, быстро! Ферштейн?
— Ja nat?rlich! — просветлел лицом тот, торопливо порысив в указанном направлении. Алексеев контролировал ситуацию, словно пилот Первой Мировой вращая башкой на все триста шестьдесят — мало ли, кто еще может объявиться. Со стороны батареи тарахтели выстрелы, которых стало куда больше, нежели минутой назад: фашисты понемногу приходили в себя. В нестройной канонаде выделялся бьющий короткими очередями «дегтярь», что радовало особенно. Автомат старшины — морпех уже научился узнавать характерный звук ППШ — тоже не молчал. Жаль, часов нет, но и так понятно, что минуты четыре прошли, значит, скоро разведчики станут отходить. Нужно поторопиться.
Радист подхватил офицера под мышки, в несколько секунд приволок, аккуратно уложив перед старлеем. Протянул полевую сумку — и когда только успел прихватить из автомашины?! Видать, жить уж больно хочется. Ну, да и хрен с ним, никто убивать не собирается…
Степан сунул ему одну из нарезанных из масксети бечевок, ту, что подлиннее, жестами показав, что нужно делать. Немец понял, неумело, но достаточно надежно связав пленному руки. Вдвоем они затащили его в бронетранспортер, кое-как устроив на сиденье: в одиночку радист бы не справился, больно хлипковат. Да и старлею пришлось бы попыхтеть — особой субтильностью тот не отличался, а проем в кормовом бронелисте узковат. В себя командир батареи пока не пришел, но уже начинал понемногу мычать, непонимающе ворочая головой. Заодно морпех узнал, в каком он находится звании — не понять оброненное фрицем «герр гауптман» было сложно. Значит, два ромбика-розетки на погонах означают капитанский чин. Запомним, вдруг в будущем пригодится.
Радиста, с готовностью вытянувшего перед собой кисти, Алексеев связал сам, усадив рядом с офицером. Фриц не противился, скорее, наоборот: когда Степан вытащил из кармана бушлата новую веревку, откровенно расслабился, окончательно убедившись, что расстреливать его никто не собирается.
Еще с полминуты Алексеев потратил, чтобы проколоть штыком колеса вездехода — хотелось взять аккуратную, словно игрушка, машинку с собой, но, увы и ах — управлять ей было некому. Не на буксире же тащить? Жалко, но ничего не поделаешь. Зато не зря сходил: на заднем сиденье обнаружился автомат и подсумок на четыре магазина, видимо принадлежавший водителю. Неплохой трофей, пригодится. Метнулся за оставленной под кустом сумкой с детонирующим шнуром и прочими полезными штучками. Вроде бы все, можно рвать когти…
Забравшись обратно в бронетранспортер, морпех полез на место водителя. Да уж, это тебе не родная «восьмидесятка», с внутренним объемом фашистские инженеры определенно перемудрили — ну, вот нахрена вообще было конструировать этот бронезапорожец?! И экипаж, и десант должен залезать внутрь через узкую дверцу в корме. Выбираться наружу, собственно, тоже. Бред же! А если бэтэр подбили и он, допустим, горит? Прыгать через борт? Ну, видимо именно так и предполагалось. Глупо, кстати: по подбитой «коробке» противник в любом случае станет гвоздить в первую очередь. Какой-то броневик-смертник, честное слово, разве что в разведке сгодится — ну, или вот в таком качестве, связь обеспечивать…
Разбираясь с управлением, Степан, не сдержавшись, фыркнул. Смешно, но попробуй он в своем времени вякнуть на каком-нибудь тематическом форуме, что немецкая бронетехника, мягко говоря, так себе — услышал бы про себя мно-о-го интересного. А как иначе, святое же затронули! Ведь в панцерваффе все офигеть, как круто было, поскольку просвещенная Европа, это только мы на сваренных на коленке бронегробах воевали, угу…
Завести «бронезапорожец» удалось со второй попытки: управление достаточно сильно отличалось от привычной Алексееву техники. Но удалось: российских морпехов не зря обучали водить все, способное передвигаться, от автомобилей до гусеничных машин. Справился старлей достаточно быстро — дело оказалось не столько в сложности, сколько, наоборот, в определенном примитивизме, к которому еще предстояло привыкнуть. В конце-концов мотор чихнул сизым выхлопом синтетического бензина, и завелся.
Подмяв передними колесами кусты, Степан двинул бронетранспортер напрямик к проселочной дороге, расположение которой держал в голове. На ближайшем повороте не удержался и притормозил, высунувшись наружу. Со стороны батареи больше не стреляли; опушка была затянута пылью и дымом, поднявшимся выше верхушек деревьев. Походу, неслабо рвануло! Морпех криво усмехнулся: вот уж не думал, что придется поработать подрывником! Хотя, стоит признать, неплохо получилось, аж самому приятно. Да и фрицы, хочется надеяться, тоже впечатлились по самые причиндалы — особенно те, кто в момент взрыва оказался поблизости…
Мазнув взглядом по боевому отделению — ну, тут все нормально, пленные сидят на прежних местах, радист что-то негромко объясняет пришедшему в себя гауптману (непорядок, конечно, но не кляп же ему в рот пихать?) — Степан вернулся за руль. Несколько минут ничего не происходило, лишь завывал мотор штурмующего пересеченку бэтээра, да чередовалось в узком обзорном окошке небо с землей. Наконец, «бронезапорожец» вырулил на ведущую к Озерейке грунтовку и пошел ровнее — трясти и мельтешить стало меньше, да и жесткое дерматиновое сиденье прекратило ежесекундно испытывать на прочность морпеховскую задницу.
Проехав еще с полкилометра, Степан снова притормозил, съехав на обочину. Нужно оглядеться, они с ребятами как раз тут прошли, логично предположить, что старшина и обратно двинет прежним маршрутом. Удобное место, заросли по обеим сторонам и дорога хорошо просматривается. Не глуша мотор, выпрямился, уложив автомат поверх лобового бронелиста, осмотрелся. Поразмыслив, сменил свою каску на немецкую, найденную на командирском сиденье. Маскировка — наше все, издалека никто ничего не заподозрит. Пока тихо, главное, чтобы по дороге никто не поехал, в одиночку даже от парочки мотоциклистов не отобьешься, поскольку против пулеметов у него огневой мощи, мягко говоря, маловато. Пулемет, кстати, и у него имеется — закреплен в специальных держателях вдоль правого борта, над самой радиостанцией. Вот только, пока разберется, как им пользоваться, пока вытащит, приведет в боевое положение и зарядит, его раз десять убьют.
Ну, и сколько ему тут торчать? Рискует, ох как рискует! Со стороны Озерейки фрицы, понятно, не поедут, а вот с противоположной… Пожалуй, ну его, Левчук и ножками дотопает, а его нынешняя задача — броневик к своим целехоньким перегнать. Пленные, опять же: один радист чего стоит, он ведь наверняка не только с радиостанцией помочь сможет, но и с шифровальными таблицами разобраться, или как там они у немецких «маркони» называются? Да, нельзя рисковать, покатили потихоньку…
Подумав про радиста и шифровальные таблицы, Алексеев попытался поймать какую-то скользнувшую краем сознания мысль, отчего-то показавшуюся ему чрезвычайно важной, но, как ни старался, не преуспел — голова была занята более насущными проблемами. Ладно, может, потом вспомнит… если не забудет, конечно. Да и не до того, если честно, двигаться нужно.
Однако не проехав и сотни метров, морпех снова тормознул, заметив перебегающие дорогу фигурки. Фигурки числом три — Степан расслабленно выдохнул: живы, разведчики! — его тоже заметили. И бросились врассыпную — двое по одну сторону грунтовки, один — по другую. В направлении бронетранспортера стукатнул автомат. Большая часть пуль прошла мимо, но парочка с визгом отрекошетировала от лобовой брони. Хорошо, что не из пулемета долбанули, еще неизвестно, держит ли лобовуха «бронезапорожца» пулю ДТ. Не факт, кстати, когда-то он читал, что бронирование у фрицевской техники хоть и считалось противопульным, в реальности винтовочную пулю не держало. Было бы пипец, как обидно, если б свои пристрелили…
Не высовываясь, Степан оглушительно свистнул — подобный сигнал они со старшиной обговорили заранее. Выждав пару секунд, вытянул над броней руки, затем выпрямился, заорав — тихориться после стрельбы смысла уже не было:
— Левчук, ты?
— Командир? — после короткой паузы ответил старшина, выходя на дорогу. Автомат он держал стволом вниз, однако морпех не сомневался, что бэтээр находится под прицелом пулеметчика. Другой вопрос, остались ли у него патроны после боя.
— Бегом ко мне, — осознав, что на голове у него по-прежнему немецкая каска, Алексеев закинул шлем куда-то за спину, надеясь, что не зашиб никого из пленных.
Разведчики приблизились. Старшина тащил, перекинув руку через плечо, раненого снайпера. Свесившаяся на грудь голова Алексея безжизненно болталась в такт ходьбе. Пулеметчик шел самостоятельно, хоть и прихрамывал на правую ногу. Похоже, вовремя он их перехватил.
— Грузитесь, дверь сзади. Только быстро, нашумели. Леху сильно зацепило?
— Прилично, — сдавленно выдохнул сквозь зубы Левчук, огибая борт бронетранспортера. — К доктору ему срочно нужно, иначе кровью истечет.
— Разберемся, — буркнул морпех, подумав, что с медпомощью у десантников большие проблемы. После ночной высадки и штурма поселка раненых много, так что, вероятнее всего, и медикаменты и перевязочные средства уже на исходе, если вовсе хоть что-то осталось. В Станичке тоже помощи ждать не приходится: до высадки основных сил и начала разгрузки грузовых судов еще минимум сутки, а то и больше. Так что… ну, понятно, собственно, «что»…
— Поехали, командир! — сообщил старшина, лязгая бронедверцей. — Санек, а ну, давай фрицев вон туда, Лешку уложим. Ага, вот так. Ноги ему согни в коленях, тогда поместится.
Оглядываться старлей не стал: не маленькие, сами разберутся. А Левчук молодец, быстро разобрался, и даже присутствию пленных не удивился. Уже почти привычно перекинув передачу, Степан тронул бронетранспортер с места, набирая скорость. Сейчас главное поскорее до поселка добраться, доставив комбату трофеи и раненого. Вот, кстати, насчет раненого:
— Старшина, поищи, там наверняка аптечка имеется. Или фрица спроси, того, что с лысыми погонами, он по-нашему понимает. Только аккуратно, он радист, понадобится еще!
— Не учи ученого, командир, — наплевав на субординацию, отрезал тот, перекрикивая рокот двигателя. — Лучше за дорогой следи, если напоремся на германцев, не отобьемся, патронов нет.
— Разберись с пулеметом, он на борту над радиостанцией закреплен. Боеприпасы тоже где-то должны найтись. Вот еще автомат трофейный и запасные магазины, отдай Коле, пусть за пленными приглядывает.
— Понял, сейчас с раненым закончим, займусь. Спасибо, командир.
Не ответив, Алексеев сосредоточился на дороге. По его прикидкам, минут через двадцать, максимум полчаса, они доберутся до поселка — напрямик, понятно, куда ближе, но грунтовка огибает поросшую лесом гору, так что придется накрутить лишних километров десять. Не страшно, лишь бы с фрицами случайно не столкнуться.
Подошедший старшина принес пулемет и, повозившись пару минут, установил на вертлюге над лобовым бронелистом. Затем молча уселся на командирское сиденье справа от Степана, пряча взгляд. Морпех не торопил, догадываясь, что сейчас услышит.
— Помер наш Лешка, лейтенант. В аккурат, как бинтовать закончили, так и представился. Обидно, молодой ведь совсем.
— Расскажешь, как все было?
Старшина пожал плечами:
— Когда склад бабахнул, мы, как и было оговорено, ударили со всех стволов. Хорошо германцам прикурить дали, пожалуй, что и уполовинили батарею — нападения-то они никак не ожидали. Да и рвануло неслабо — мы, хоть и далече укрылись, но тоже прочувствовали, пару минут ничего не слышали. А немцев, что у пушек копошились, так и вовсе ударной волной пораскидало. Расскажешь потом, как это сделал?
— Расскажу и даже покажу, глядишь, пригодится, — не стал спорить Степан. — Дальше что?
— А дальше, как товарищ старший лейтенант и приказывал, вели огонь по противнику и сеяли панику. И позиции меняли. Леха молодец… был, нескольких офицеров с унтерами точно завалил. Под конец только сплоховал. Я уж скомандовал отходить, а он ни в какую. Крикнул, мол, еще одного гада выцелил, сейчас стрельнет, да и догонит нас. Моя вина, командир, не настоял… — Левчук понурился, опустив седую голову. — Тут-то нас из пулемета и причесали. Кольке бедро рикошетом от каменюки, за которой он прятался, задело, а Лехе в грудь попало, под самую ключицу, навылет. Когда у него кровь ртом пошла, я уж понял, что не жилец, видал подобное под Москвой. Да и перевязать как следует времени не было. Извини, лейтенант, виноват я. Ты ж четко про пять минут говорил, а мы подзадержались.
— Нормально все, старшина, — хмуро буркнул морпех. — Это война, а на войне всякое случается, сам знаешь. Если бы не задержались, я б вас не перехватил. И сколько б вы до наших топали, с раненым-то бедром? Рана, кстати, не опасная?
— Да, не, — слегка оживился Левчук. — Сказал же, рикошетом зацепило, царапина просто.
— Добро. Старшина, ты вот что, горшок трофейный на голову надень, я его куда-то назад кинул, да становись к пулемету, мало ли. Насколько понял, знакомая машинка, пользоваться умеешь?
— Знакомая, мы такие еще в сорок втором трофеили, — перегнувшись через спинку сиденья, Левчук повозился, разыскивая выброшенный морпехом шлем. — Сколько нам еще ехать?
— Минут с двадцать точно, — не отрываясь от дороги, сообщил Алексеев. — Так что бди. Там на сиденье где-то еще планшетка офицерская валялась, можешь заодно карту глянуть. Маршрут-то я представляю, но вдруг какие боковые дороги есть, нам сейчас с фрицами встречаться совсем не с руки.
— А кто этот, гауптман который? — раскрыв протянутую слушавшим разговор пулеметчиком полевую сумку, старшина углубился в изучение карты.
— Командир батареи, насколько понимаю. Случайно в плен взял, вообще-то я только этот броневик захватить собирался. Комбат разберется, глядишь, чего ценного знает. Карта, опять же, наверняка свежая, утренняя.
— Рисковые вы ребята, разведчики! — с искренним уважением сообщил Левчук. — Наверное, потому вам и везет.
— Угу, особенно мне, — буркнул Алексеев. — Едва не утонул, контузило, бойцов своих потерял, Кузьмин едва во вражеские шпионы не записал. Офигенное такое везение!
Упомянув про «своих бойцов», Степан имел в виду отнюдь не гипотетических осназовцев, а экипаж утонувшего командирского бронетранспортера. Хотелось надеяться, что ребята все же остались там, в недосягаемо-далеком, но зато относительно безопасном будущем. Скорее всего, так оно и было: не связать собственный перенос в прошлое со старым спасательным кругом было сложно. Старшина ведь упоминал про попавшую в него немецкую пулю? Вероятно, ту самую, что и вытащил мехвод Никифоров во время покраски найденного на ржавом сейнере спассредства. Ну, в смысле, еще вытащит, лет, эдак, через семьдесят…
Старший лейтенант зло одернул себя — мысленно, разумеется: тоже мне, нашел время подобными вопросами задаваться, блин! Нет, оно понятно, конечно, что до того как-то и некогда было, но ведь не сейчас же?! Тут бы до Озерейки без проблем доехать!
Покосился на старшину — тот, к счастью, ничего не заметил, нахмурив лоб, продолжая изучать трофейную карту:
— Гляди, командир, мы ведь вот тут примерно? Получается, впереди, примерно в километре отсюда, развилка, от которой дорога в аккурат в германский тыл сворачивает. Как считаешь, могли они там какой-нибудь пост выставить?
— Вполне, — согласился морпех, мельком сверившись с картой. — Только мы, скорее, тут, так что до развилки куда меньше, через пару минут будем. Короче, давай к пулемету. Если там немцы, я сначала приторможу, чтоб они расслабились, а ты ситуацию оценил, а затем вперед рвану. Ну, а ты уж постарайся не мазать. И патроны не экономь, мы или прорвемся, или… ну, ты понял. Кстати, у меня еще две гранаты остались, вон в той сумке возьми.
— Да уж постараюсь, — закаменел лицом Левчук. — Коля, передай-ка еще пару пулеметных магазинов, а сам за пленными следи. На пол их уложи, чтобы шальной пулей не задело. И не высовывайся, ежели что, мы с товарищем лейтенантом сами справимся!
Подтянув к себе брезентуху безвестного немецкого сапера, старшина покопался внутри, вытащив четыре Ф-1, две из которых были без запалов. Недоуменно взглянул на старлея:
— Командир, а чем же ты снаряды взорвал, ежели все гранаты на месте? Ты это чего, двумя запалами цельный склад на воздух поднял?! Как такое возможно?
— Потом все объясню, сказал же! Все, Семен Ильич, отставить разговоры! Приготовься. Подъезжаем, как я понимаю. Вон за теми кустами, видимо, развилка и находится. Да, и вот еще что: видимость отсюда никакая, так что, если первым что подозрительное заметишь, сообщай! И вот еще что, ты усы свои ладонью пока прикрой, неуставные больно. Ни разу фрица с усами не видел.
— Понятно, — старшина поерзал, устраиваясь поудобнее. Проверил, как ходит на вертлюге пулемет, подвигав МГ-34 из стороны в сторону. Звучно лязгнул затвором. И неожиданно пихнул Алексеева в плечо:
— Не боись командир, не подведу!..

Глава 10
Приказ

Южная Озерейка, день 4 февраля 1943 года  
Немецкий пост на перекрестке двух дорог и на самом деле имелся. Ну, такой себе пост: пара мотоциклов на одной обочине да полугусеничный бронетранспортер, в точности такой же, каким управлял Алексеев, разве что без рамочной антенны над корпусом, на другой. Ни преграждавшего путь шлагбаума, ни чего-нибудь подобного не наблюдалось — долго торчать на этом месте фрицы не собирались. Принадлежность патрульных никакого сомнения у морпеха не вызывала: не узнать виденный в фильмах или на исторических фотографиях нагрудный горжет с надписью «Feldgendarmerie» на широкой металлической цепи было сложно. Полевая жандармерия, короче говоря. Что ж, могло быть хуже, например, какая-нибудь замаскированная противотанковая батарея, поджидающая наступающих со стороны побережья советских десантников. А так есть все шансы справиться собственными силами.
Службу местные гайцы тянули лениво, без особого напряга. И подлянки со стороны катящего из собственного тыла бэтээра, судя по всему, уж точно не ожидали. Скорее, наоборот: вдруг камрады с дороги сбились, и не знают, что едут в сторону коварных русских? Нужно бы предупредить…
Один из жандармов, видимо старший по званию, вышел на центр грунтовки и лениво отмахнув жезлом с красно-белым диском на конце: «тормози, мол». На его плече висел стволом вниз МП-40. Второй патрульный, стоящий возле переднего мотоцикла, поддернул ремень карабина, однако брать оружие наизготовку не стал, не видя в неспешно приближающемся Sd.Kfz.250 особенной угрозы. Остальные фрицы общим числом около десятка появление нежданных гостей так и вовсе проигнорировали — разве что пулеметчик в бронетранспортере ворохнул стволом, направив его вдоль дороги. Несмотря на не слишком предрасполагающую к юмору ситуацию, Степан усмехнулся: показываешь, что бдишь? Ну, бди, бди, недолго осталось. В принципе, ничего удивительного в подобной реакции нет: не узнать характерный силуэт «двести пятидесятого» сложно, едет с правильного направления — чего волноваться?
— Старшина, пулеметчика валишь первым, дальше работаешь по твоему усмотрению. Сейчас приторможу, ты стреляешь, потом протараню байки — и ходу до самого поселка!
— Понял, — кивнул Левчук. — А байки — это чего такое?
— Мотоциклы, — не стал вдаваться в подробности Алексеев, раздраженно скрипнув зубами — кажется, кто-то обещал за языком следить? Ну-ну… — Немцы их так называют.
— Угу, — морской пехотинец поудобнее перехватил приклад, скосил взгляд на уложенные на сиденье патронные коробы с запасными лентами. — Готов.
— Торможу, — старлей сбросил скорость, сворачивая к обочине с припаркованными мотоциклами. Фашистский «гаишник» — как водится, не вовремя проснувшийся внутренний голос язвительно сообщил, что все-таки правильнее называть его сотрудником военной автоинспекции, — опустил жезл, делая шаг вперед. Больше он ничего сделать не успел.
Над головой Степана зарокотал «тридцать четвертый», свинцовая строчка прошлась вровень с бортом вражеского бэтээра, на миг задержавшись на пулеметчике. Судорожно дернувшись несколько раз, тот исчез из поля зрения, падая, задрав ствол своего МГ в небо. Не отпуская спускового крючка, старшина перенес огонь на стоявших неподалеку от бронетранспортера гитлеровцев, так и не успевших ничего понять. Все, пошла жара!
Морпех вдавил в полик педаль газа, резко выворачивая руль влево. Отлетел в сторону, выронив жезл, сбитый фельджандарм; в проеме откинутой бронезаслонки мелькнуло искаженное ужасом лицо второго, заскрежетал сталкиваемый с дороги мотоцикл, следом еще один. Степан торопливо крутанул руль в обратном направлении: пятитонный бэтээр — не танк, увлекаться нельзя, если застрянет, подмяв под брюхо байк — пиши, пропало. Броневик грузно подпрыгнул, на что-то наехав, выровнялся, снова возвращаясь на центр грунтовки. Ф-фух, вроде пронесло! А вообще, больше так рисковать нельзя! Пулемет замолчал: Левчук, матерясь сквозь зубы, менял патронный короб. Ну да, все правильно, в нем всего-то с полсотни патронов, на несколько секунд стрельбы. Позади забухали одиночные винтовочные выстрелы — уцелевшие фрицы приходили в себя. Старшина попытался, было, развернуть пулемет, но вовремя понял, что стрелять назад не сможет — для этого следовало установить его на кормовом вертлюге. По кормовой броне несколько раз звонко цокнули пули.
Не отрываясь от дороги, старлей дернул его за рукав бушлата:
— Вниз давай, не маячь! Сейчас они до пулемета доберутся, могут и подстрелить. Твой горшок от винтовочной пули не спасет.
Кивнув, Семен Ильич тяжело опустился на сиденье, сдвинул на затылок немецкую каску. Отер рукавом взмокший, несмотря на холодный встречный ветер, лоб:
— Похоже, прорвались, командир?
Алексеев пожал плечами, прислушиваясь к работе мотора. Несмотря на недавний таран, мотор особых подозрений не вызывал, да и с чего бы? Крыло вместе с фарой он, понятно, снес начисто, но капот серьезных повреждений получить не мог, разве что несколько не предусмотренных конструкцией вмятин. Нет, с этой стороны точно все в порядке. Лишь бы покрышка после наезда на мотоциклы не порвалась, на ободе далеко не уедут.
— Прорвались, старшина, однозначно. Теперь главное поскорее до Озерейки добраться.
— Думаешь, в погоню кинутся? — имея в виду оставшийся за спиной бэтээр, спросил тот.
— Вряд ли, — покачал головой старший лейтенант. — Не их профиль. Это полевая жандармерия… военная полиция, короче. Дезертиров своих ловить, движение на дорогах контролировать, местное население кошмарить. Да и понимают, куда мы едем. Сейчас свяжутся с начальством, доложат по команде, заодно и новости про батарею узнают. Учитывая, что в районе Глебовки наши воздушный десант высадили, скорее всего, на них и подумают. Ну, да мы ж не гордые, переживем как-нибудь… — Степан дернул головой. — Лучше глянь, как там, все целы? Пару раз по нам все-таки попали.
Левчук завозился, привставая и разворачиваясь на неудобной сидушке. О чем-то коротко переговорив с товарищем, уселся обратно:
— Нормально все, командир. И фрицы не бузили, и не зацепило никого, выдержала броня, — морпех отметил, что ударение тот поставил на первый слог. — Может, все ж таки пулемет на корму переставить? Николай — стрелок опытный, если что, отобьется.
— Не нужно, я карту помню, нам ехать километра три от силы осталось. Пусть просто назад поглядывает, на всякий пожарный. И, кстати, как подъезжать станем, ты наружу высунься, чтобы наши не обстреляли, а то уж вовсе глупо получится, — Степан улыбнулся, ощущая как понемногу отпускает чудовищное напряжение последнего часа. — Главное, каску сменить не забудь…

****

Возвращение разведгруппы на трофейном бронетранспортере произвело среди десантников если и не фурор, то нечто близкое к тому. Примерно в полукилометре от околицы их остановили — в скрытой кустами придорожной балочке обнаружился секрет из пятерых бойцов при пулемете. Стрелять сразу морпехи, к счастью, не стали, узнав торчащего над корпусом Левчука, так что предупреждение старлея оказалось нелишним. Не задерживаясь, сразу покатили к штабной избе, доложиться комбату. Пока ехали узкими улочками, Степан заметил изменения: морские пехотинцы определенно готовились к выступлению. Причем, из поселка, похоже, уходили навсегда, поскольку раненых уже погрузили на найденные в поселке подводы и в кузов трофейного грузовика. Интересно, в каком направлении? Все-таки к Глебовке? Или за время его отсутствия Кузьмин принял какое-то иное решение? Например, на основании доставленной Аникеевым или другими разведчиками информации? Впрочем, к чему гадать — сейчас все и узнаем…
Предупрежденный кем-то из бойцов капитан третьего ранга дожидался на улице. Неподалеку переминался с ноги на ноги Аникеев — рядовому определенно хотелось рвануть к товарищам, однако останавливало присутствие начальства. Заглушив «бронезапорожец» в нескольких метрах от крыльца, Алексеев прихватил трофейную планшетку и выбрался наружу кратчайшим путем, то бишь просто перемахнув через борт. О чем тут же пожалел: практически позабытая в круговерти последних событий пулевая царапина на ребрах снова дала о себе знать, да и повязка, похоже, окончательно сползла. Нужно будет перебинтоваться, если нагноится, вовсе уж глупо получится.
Пока Левчук с пулеметчиком выпихивали через кормовую дверцу слегка ошалевших от тряски и изменений в собственной судьбе пленных, подошел к Кузьмину, бросил ладонь к обрезу каски:
— Товарищ капитан третьего ранга, разрешите доложить! Разведгруппа задание выполнила, стягивание в район Глебовки сил противника подтверждено. Во время рейда уничтожен склад боеприпасов фашистской полевой батареи калибром сто пять миллиметров (с калибром Степан разобрался еще в овраге, разглядев обозначения на ящиках), уничтожено до трети личного состава включая большинство младших офицеров и унтеров. Захвачен бронетранспортер и двое военнопленных, командир батареи и радист. На обратном пути разгромлен пост фельджандармерии, в том числе разбиты два мотоцикла. Потери — один убитый, один легкораненый.
И, глядя на вытягивающееся с каждым словом, лицо комбата, не удержавшись, добавил:
— Вы спрашивали, имеется ли у меня радиосвязь? Докладываю, теперь имеется! Радиостанция, одна или несколько, в этой бронемашине. В комплекте немецкий радист, понимающий по-русски. Обещал помочь разобраться. Вот еще полевая сумка командира батареи, там карта со свежими отметками, скорее всего, уже сегодняшними. Подробно не изучал, некогда было.
Несколько секунд Кузьмин молчал, переваривая более чем неожиданную информацию, затем сообщил:
— Ну, знаешь ли, Алексеев! Когда твой боец с донесением явился, хотел я тебя по возвращении как следует за самоуправство отчитать, а теперь… Эх, да что там говорить!
Шагнув к Степану, капитан третьего ранга порывисто его обнял, пророкотав в самое ухо:
— Ну, спасибо, разведка, вот уж подарок, так подарок! Всем, понимаешь ли, подаркам подарок! А про все остальное ты мне потом подробненько расскажешь, что да как. Кстати, остальная твоя информация тоже подтвердилась, вторая разведгруппа засекла немецкие танки численностью до батальона и колонну автомобилей с пушками на прицепе. Бойцы буквально за полчаса до тебя вернулись.
Резко отстранившись, комбат взглянул на застывших возле борта бэтээра морских пехотинцев, к которым присоединился и Аникеев:
— Благодарю за службу, товарищи бойцы!
Выслушав нестройное «служу трудовому народу», кивнул на пленных, снова обращаясь к Степану:
— И который из них радист?
— Вон тот, слева, — Степан призывно махнул рукой. — Ком, фриц, ком! Сюда давай!
Пленный осторожно приблизился и попытался вытянуться по стойке смирно, хоть со связанными руками выглядело это достаточно комично. На грязном лице застыла гримаса неуверенности и страха — после того, как на его глазах умер от раны один из русских, а второй всю дорогу сверлил его тяжелым взглядом, он уже не был уверен в своей дальнейшей судьбе. Поскольку за полтора проведенных на восточном фронте года насмотрелся на то, как относились его камрады к попавшим в плен красноармейцам. Глупо предполагать, что ответное отношение окажется лучшим. А если еще вспомнить про мирное население… как ни ужасно звучит, русские имели полное право мстить… Оставалось надеяться только на собственную полезность, которую он и собирался сейчас доказать. К счастью, у него в рукаве был припрятан еще один козырь, о котором даже не догадывался пленивший его солдат. Очень весомый козырь, вполне достаточный для того, чтобы гарантировать ему жизнь и более-менее нормальное отношение. Неприятно, конечно, что придется говорить при герре гауптмане, в подобных делах лучше обойтись без свидетелей, но что поделать? Приходится рисковать…
— Обьер-фьельдфебель Отто Майнер, герр официр! Oberfunkmeister… ратист, старший ратиотьехник. Kommunikationstruppen… фойска свьязи, — пленный дернул связанными руками, коснувшись пальцем погона, отороченного по краю лимонно-желтой выпушкой.
— Sie k?nnen Deutsch sprechen. Ich verstehe, — неожиданно произнес комбат.
— Sehr gut, Herr Offizier! Das macht es viel einfacher! — просветлел лицом Майнер. По-немецки русский командир говорил хоть и с заметным акцентом, тщательно подбирая слова, но достаточно уверенно.
«Дойч шпрехен», «ферштейн», «зир гут» и «герр официр» Степан еще понял, остальные слова оказались незнакомы. Комбат сказал, что понимает по-немецки, а пленный этому обрадовался. Остальное, собственно, не столь и важно — Кузьмин и без него разберется. Так что можно идти к ребятам, его роль на этом заканчивается. Да и перевязаться не мешает. Не говоря уж о том, что живот от голода сводит…
— Господин офицер, я могу помочь разобраться с радиостанцией! — с воодушевлением затараторил обер-фельдфебель. — Кроме того, я могу сообщить нечто важное! Надеюсь, со мной станут обращаться согласно конвенции о военнопленных?
— Разумеется, — закаменел лицом капитан третьего ранга, играя желваками. Как любой другой боевой командир, он уважал сильного противника, но терпеть не мог трусов и предателей, что с той, что с этой стороны. Стоящий перед ним фашист относился как раз к последней категории. Но дослушать придется, без пленного разобраться с радиостанцией будет трудно — если вовсе возможно. — Я гарантирую вам жизнь и нормальное отношение. Но не испытывайте мое терпение! Говорите!
— Благодарю, господин офицер. Это именно то, что я хотел услышать. Мне необходимо вам что-то показать. Этот предмет находится в бронетранспортере. Разрешите принести?
Комбат взглянул на Алексеева, вполуха слушавшего непонятный разговор:
— Старлей, фриц говорит, что готов сотрудничать и хочет показать нечто важное в броневике. Сходи с ним, пусть принесет. Потом можешь быть свободен. Передохните немного, но шибко не расслабляйтесь, через полчаса выдвигаемся.
— Есть, — хмуро кивнул морпех — последняя фраза ему не понравилась. Но не спрашивать же прямо сейчас, куда именно они собираются выдвигаться? Нет, нужно поговорить с Кузьминым наедине…
Встретившись с радистом взглядом — большую часть сказанного тот худо-бедно для себя перевел, — морпех мрачно кивнул в сторону бэтээра:
— Давай, форвертс. Показывай, чего там такого важного. И без глупостей, — не столько из реальной необходимости (случись что, он этого дрища и голыми руками в бараний рог скрутит), сколько работая на единственного зрителя, Степан отстегнул клапан трофейной кобуры.
Пленный намек понял — аж круглые очочки на носу подпрыгнули. И торопливо рванул к корме «двести пятидесятого». Возле бронетранспортера остановился, вытянув перед собой связанные руки, и вопросительно взглянул на конвоира. Усмехнувшись — ладно, заслужил, что уж там! — Степан рассек бечевку штык-ножом. Опасливо косясь на мертвого, радист боком пробрался вперед, покопался возле радиостанции и выполз наружу с продолговатым деревянным ящиком в руках. Судя по всему, ящик был достаточно тяжелым — тащившего его за кожаную ручку фрица ощутимо клонило в сторону.
— Что это? — спросил Кузьмин, разглядывая непонятный предмет. И тут же поправился, осознав, что произнес вопрос на родном языке:
— Was ist das?
— Шифровальная машина «Энигма», господин офицер! — с готовностью пояснил Майнер. — Полагаю, вы знаете, насколько это ценная вещь!
Кузьмин промолчал, зато старлей, услышав это самое «Enigma kryptografische maschine», замер, словно почуявшая дичь охотничья собака. И едва не расхохотался — блин, так вот какую мысль он не мог поймать, когда дожидался Левчука на дороге! Ну, конечно же, «Энигма»! Та самая знаменитая роторная шифромашина, желанная добыча всех разведок стран антигитлеровской коалиции! Разумеется, когда фрицы осознают, что суперсекретный гаджет уплыл к русским, шифры они сменят. Но пока это произойдет, фашистам можно столько дезы слить, что мама не горюй! Да за таким трофеем командование, скорее всего, сразу же отдельный самолет вышлет! Непонятно, правда, что столь ценный аппарат делал в одной из рядовых артбатарей — неужели у немцев любые подразделения собственными средствами шифрования оснащались? Да нет, глупости, быть такого не может! Что-то тут не так…
Вот только Олег Ильич, очень на то похоже, на легендарное название никак не отреагировал. То ли не в курсе, то ли сам Степан чего-то не знает: может, для нашей разведки все это — давно не секрет и особой ценности не представляет? У него-то вся информация исключительно из интернета да просмотренных фильмов: было, вроде бы, какое-то старое кино, в котором американцы или англичане судорожно спасали «Энигму» с подбитой немецкой подводной лодки. Или не с подлодки, и он что-то перепутал за давностью лет? Он тогда только в училище поступил, потому никаких подробностей в памяти не отложилось. Да и фильмец оказался так себе, на один просмотр: если б не эта самая «Энигма», так и вовсе в памяти не отложился бы.
— Тарщ капитан, разрешите? — шепотом, чтобы не расслышал пленный, обратился к комбату Алексеев. — На два слова.
Кузьмин удивленно взглянул на морпеха, однако спорить не стал, сделав несколько шагов в сторону:
— Что еще, старлей?
— Насколько я понял, в этом чемодане — шифровальная машина «Энигма»? Фриц ведь об этом говорил?
— Ну да, — пожал плечами Кузьмин. — А то ты сам не слышал, немецкий ведь наверняка изучал?
— Ускоренный курс, — ушел от ответа Степан, прикидывая, что еще добавить, не вызывая подозрений. — Только расхожие фразы. Некогда было языки подробно зубрить, нас воевать учили. Но суть я уловил.
— Понятно, — кивнул кап-три. — Да, ты все верно понял, пленный сказал, что это шифровальная машина, очень ценная. Это на самом деле так?
— Товарищ капитан третьего ранга, возможно захват этой штуковины не менее важен, чем весь наш десант! Когда выйдете на связь с командованием, обязательно доложите об этом! Не исключаю, что для ее немедленной эвакуации штаб может даже прислать самолет или корабль!
— Ты уверен? — нахмурился Кузьмин. Судя по выражению лица, сказанное морпехом ему отчего-то не понравилось.
— Уверен, — отрезал Степан. — Нашей разведке эта штуковина ох как нужна, особенно до тех пор, пока немцы не изменили шифры. Да и после тоже пригодится, как я подозреваю.
— Добро. Что предлагаешь?
— Да то же, что вы и собирались — немедленно выходить на связь. Надеюсь, нам прикажут именно то, о чем мы говорили: прорыв к Мысхако. Нельзя терять времени, Олег Ильич!
— Ты и имя-отчество мое знаешь? — удивленно дернул бровью Кузьмин (а Степан, в который уже раз, обругал себя за несдержанность — мысленно, разумеется).
— Так точно, знаю. Перед операцией нам доводили, кто отдельными подразделениями командовать станет. А на память я не жалуюсь.
— Хорошо, старлей, я тебя услышал. Забирай своих, отдыхайте пока. Только далеко не уходите, рядом будьте, чувствую, понадобитесь еще. Свободен.
— Есть… — Степан заколебался, что, разумеется, не осталось незамеченным комбатом.
— Что-то не так, старлей?
— Спросите у пленного, откуда шифромашина в обычной артбатарее? Такого не должно быть, нам на занятиях рассказывали, что подобными оснащались только штабы, начиная от дивизии и выше, — если честно, насчет последнего Степан особой уверенности не испытывал, так что «выстрелил», можно сказать, наугад. — И добавьте, мол, вам кажется, что он врет или недоговаривает… короче, надавите слегка. И пусть он этот секретный ящик сам откроет, во избежание, так сказать.
Капитан третьего ранга досадливо поморщился:
— Усложняешь, разведка! Ладно, ладно, не хмурься. Спрошу, коль считаешь нужным.
Сути достаточно длинной фразы, обращенной к пленному, Алексеев не понял. Однако радист с готовностью закивал головой:
— Да, вы абсолютно правы, господин офицер, все именно так! Но я ни в коем случае не обманываю! Просто когда стало понятно, что ваш десант не удалось уничтож… задержать на побережье, командование дивизии перебросило в район дополнительные силы. Эта Funkpanzerwagen, — немец указал рукой в сторону бронетранспортера, — приписана к штабу дивизии. Я и на самом деле специалист по радиоразведке. Все делалось в большой спешке, поэтому я просто не успел сдать шифровальную установку моему начальнику, господину майору Райхенбаху. Вчера вечером он сильно повредил руку и отправился в госпиталь, а ночью меня отправили сюда. Никто ведь не ожидал, что я попаду в плен. Все произошедшее — просто случайность! Очень удачная для вас случайность! Поверьте, я не обманываю вас, господин офицер!
— Открой, — остановил словоизвержение Кузьмин, вполголоса переводя сказанное Степану. — Открой сам, и покажи, что внутри.
Майнер кивнул, с готовностью отщелкнув замок и откинув лакированную крышку.
— Нет никаких мин, господин офицер! Это просто шифровальная машина. Я умею ей пользоваться и готов показать.
— Вроде и на самом деле не врет немец, — пожал плечами Алексеев на красноречивый взгляд комбата. — Подобное вполне могло быть, фрицы сейчас из-за нашего десанта как наскипидаренные носятся, и здесь, и под Станичкой.
— Я не немец! — неожиданно ответил радист. — Майнер — австрийская фамилия, мои предки добывали руду на шахте в Эрцберге.
— Это многое меняет, — фыркнул старлей.
Однако увидев, что комбат не расположен шутить, торопливо добавил:
— Разрешите идти, товарищ капитан третьего ранга?..

****

Связаться с командованием удалось достаточно быстро — необходимые частоты и позывные у Кузьмина были. Экономя поистине драгоценное время, которого с каждым часом промедления оставалось все меньше, комбат докладывал открытым текстом, «клером», как говорят радисты, избегая, разумеется, некоторых подробностей. Особого риска в этом не было: гитлеровцы и так знают, где находятся десантники. А вот цифры потерь и уцелевших бойцов пришлось озвучить иносказательно, и капитан третьего ранга искренне надеялся, что его поняли правильно. Про захват шифровальной машины он пока и вовсе умолчал. Удастся пробиться к своим — доложит, так сказать, по факту, нет — уничтожит секретный аппарат, взорвав вместе с этим броневиком.
После завершения передачи Олег Ильич вопросительно взглянул на единственного выжившего радиотелефониста, разысканного среди раненых и срочно доставленного к комбату. Рация была разбита близким взрывом при высадке, сам же боец чудом уцелел, отделавшись контузией и осколочным ранением. Справиться с незнакомой радиостанцией ему помог Майнер, после чего пленного увели подальше от бронетранспортера.
Старший сержант с подвешенной на перевязи правой рукой неловко стянул наушники и пожал плечами:
— Все, товарищ командир. Подтверждение получено, сведения принята к сведению. Просят ждать, не покидая волну.
— Долго? — резко спросил Кузьмин, в волнении вертя меж пальцев найденный на рабочем месте немецкого радиста карандаш. Перед ним лежала трофейная карта с нанесенными отметками вражеских частей, в том числе и тех, о которых доложили вернувшиеся разведчики.
— Не знаю, товарищ командир. Наверное, нет, раз попросили не уходить с волны.
Комбат кивнул, мысленно прикидывая, сколько времени может понадобиться командованию для принятия решения. Проблема в том, что до сего момента в штабе просто не знали, что вообще происходит в Южной Озерейке, уцелел ли кто-то из первой волны, удалось ли высадить танки и развить наступление, или фашисты еще утром сбросили десантников в море. Если все рассказанное Алексеевым про отвлекающий десант — правда (а в последнем кап-три, как ни горько сознавать, уже практически не сомневался, хоть и догадывался, что этот непонятно откуда взявшийся старший лейтенант весьма не прост, и сообщил ему куда меньше, чем знает на самом деле), то их, вероятнее всего, уже списали со счетов. Сейчас главные события происходят под Станичкой. И поэтому весь вопрос в том, насколько быстро командование решит их дальнейшую судьбу. Ведь времени практически не осталось: за сегодняшнее утро над поселком уже дважды кружил немецкий авиаразведчик; в третий, скорее всего, прилетят бомбардировщики. Зенитного прикрытия у десантников нет, защититься нечем, а прицельно бомбить фашисты умеют хорошо. Десантники, понятно, маскировались, но опытного наблюдателя это не обманет. Да и не так просто спрятать в полуразрушенном селе восемь сотен бойцов и несколько танков — сейчас не лето, деревья стоят голые, под кронами не укроешься, в заросли кустарника не залезешь…
— Есть вызов! — не скрывая удивления, почти выкрикнул радист. — Наши!
— Принимай, — хриплым от волнения голосом приказал Кузьмин, поморщившись от внезапно дернувшей раненую голову боли.
Долгожданный приказ оказался прост: «позицию оставить, немедленно выдвигаться направлением Федотовка — Широкая Балка, далее — Мысхако. Встречи с воздушным десантом не искать. По выходе район Мысхако нанести удар в тыл вражеских частей, прорвать оборону, в районе Станички соединиться с десантом под командованием майора Куникова. Ближайшие дни ожидать подкрепления морем, воздухом. Плацдарм районе Станички не оставлять ни при каких условиях, стоять насмерть. По указанным координатам районе Глебовки будут нанесены бомбовые удары. Удачи. Главный».
Карандаш с сухим хрустом переломился в напряженных пальцах, однако комбат этого, похоже, даже не заметил. Значит, прав был Алексеев, полностью прав! И полученный приказ это только подтверждает! Нельзя терять времени, каждая минута на счету!
Едва ли не физически ощущая, как исчезает проклятая неопределенность, капитан третьего ранга Кузьмин выглянул из бронетранспортера, жестом подзывая одного из ротных:
— Семенов, боевая тревога! Через полчаса выдвигаемся!

Глава 11
Бомбардировка

Южная Озерейка, день 4 февраля 1943 года  
Несмотря на то, что до Станички было всего каких-то десять-двенадцать километров по прямой, Степан прекрасно понимал, что легкой прогулки не получится. Да, история, пусть пока и совсем немного, изменилась и пошла другим путем — морских пехотинцев не окружили под Глебовкой, не измотали трехдневными боями и не рассеяли, заставляя последних уцелевших отдельными группами уходить в горы. Однако впереди лежали две невысоких, но крутых и лесистых горы, Острая и Амзай, и двухкилометровое ущелье, плавно поднимающееся со стороны моря к Новороссийску и некогда давшее название прибрежному поселку Широкая Балка. Десантникам предстояло пройти между этим поселком и расположенной севернее станицей Федотовка, атаковав с тыла наседающие на бойцов майора Куникова вражеские части — 10-ю румынскую и две немецкие пехотные дивизии, 73-ю и 125-ю. Понятно, не все три одновременно, а лишь ту, что окажется в полосе наступления: согласно трофейной карте, это была уже знакомая по сегодняшнему утру десятая румынская и оказавшаяся на правом фасе будущего наступления сто двадцать пятая немецкая, занимающая Широкую Балку. Кроме того, в этом районе дислоцировался отдельный батальон 101-й горно-стрелковой дивизии Вермахта, видимо, переброшенный сюда ввиду специфики боевой подготовки.
В принципе, фразу из радиограммы «выдвигаться направлением Федотовка — Широкая Балка, далее — Мысхако» можно было истолковать как угодно, поэтому Кузьмин логично предположил, что связываться со штурмом поселков, теряя людей и расходуя драгоценные боеприпасы, бессмысленно, куда проще пройти меж ними. Вот только все окрестные дороги однозначно контролируются гитлеровцами, а горы изрыты окопами и засеяны минами. Наверняка есть и какие-то другие дороги, не нанесенные на карты, но знают о них лишь местные. Да и какие там дороги — скорее, горные тропы. И потому незаметно провести по ним восемь сотен бойцов весьма проблематично. А танки, обоз с ранеными и трофейный грузовик с бронетранспортером так и вовсе не пройдут — как пел великий бард (ну, в смысле, еще споет, лет, эдак, через двадцать с гаком), «здесь вам не равнина». И неважно, что танков осталось все три штуки — не бросать же?
Но и это еще не все: впереди, буквально в нескольких километрах от Станички, ждет еще одно препятствие, как бы не самое опасное и труднопреодолимое — гора Мысхако, называемая местными «горой Колдун». Не слишком высокая, всего-то четыреста сорок семь метров, но, поскольку господствующая высота, значит, плотно оседланная противником. Тут без вариантов, уж больно подходящее место и для артиллерии, и для минометных батарей, и для прочих наблюдателей-корректировщиков. Даже если до высадки Куниковских морпехов на горе особой активности и не наблюдалось, сейчас фрицы просто обязаны срочно этим заняться. Что, кстати, дает пусть и небольшой, но достаточно реальный шанс успеть прорваться до того, как они закончат оборудовать позиции, и подтянут необходимые силы — скорее всего, сейчас, на исходе этого поистине бесконечного дня, немецкое командование все еще надеется сбросить десантников в море. Пока не подозревая, что в советском штабе уже принимаются необходимые коррективы (а заодно потихоньку поднимает голову вопрос, кто, собственно говоря, виновен в произошедшем), едва вернувшиеся в свои базы корабли и транспортные суда готовятся снова выйти в море, а на аэродромах прогревают моторы, дожидаясь загрузки боеприпасами, бомбардировщики.
При этом ни капитан третьего ранга Кузьмин, ни вымотавшийся до состояния практически полного морального и физического охренения старший лейтенант Алексеев, даже не догадывались, что пришедшая из Южной Озерейки неожиданная радиограмма (десант уже и на самом деле списали со счетов, ошибочно посчитав уничтоженным противником) всерьез ускорила принятие решения о немедленном начале высадки в районе Станички основных сил. Тем более, что в далекой Ставке о произошедшем уже знали — товарищ Сталин никогда не полагался только на один источник информации…
Несколько раз устало сморгнув, комбат оторвался от разложенной перед ним карты, взглянув на окруживших стол ротных. Прежде чем заговорить, зачем-то потрогал присохшую к ране повязку на голове. Сменить бы нужно, да некогда. Хорошо, хоть мучавшая весь день тупая боль отпустила, сместившись к затылку и до поры, до времени затаившись где-то глубоко под черепной коробкой. Ничего, перебедуем, не впервой:
— Вот такая у нас тактическая ситуация, товарищи командиры. Соваться в Федотовку и Широкую Балку нам не с руки, потому проходим между ними, по возможности избегая серьезных боестолкновений. Вот тут как раз подходящее шоссе имеется. К западным отрогам Колдуна выйдем, ориентировочно, к сумеркам, темнеет сейчас рано, что нам только на руку. Дальше придется разделиться, поскольку впереди крупная развилка, от которой дороги расходятся в сторону обоих поселков. Там наверняка полно фашистов, вероятно со средствами усиления, артиллерий или минометами, возможно даже с танками. Местность сложная, гористая, шоссе зажато склонами, так что на дороге нас зажмут однозначно. Соваться вперед наобум — смерть. Поэтому предлагаю отряд разделить. Две боевые группы численностью до полутора рот каждая с легким вооружением пройдут лесом, примерно вот тут и тут. Понимаю, что непростая задача, что темнота и незнакомая местность, но иначе никак. Остальные продолжат движение по шоссе, отвлекая внимание противника. Ударим одновременно, сигналом к атаке станут сигнальные ракеты, этого добра у нас навалом. Дальше — рывок на Станичку. Немец ночью воевать не любит, а нам не впервой. К рассвету должны продавить оборону противника и соединиться с… — Кузьмин осекся, на миг встретившись взглядом со Степаном, и закончил твердым голосом. — С основным десантом. Предложения, дополнения? Попрошу высказываться, времени нет, через полчаса, так или иначе, мы оставим поселок.
Поскольку ротные замялись, переваривая полученную информацию и сверяясь с собственными картами, Кузьмин взглянул на старлея, вместе с остальными приглашенного на совещание в штабную избу:
— Товарищ старший лейтенант, поскольку вы опытный разведчик, в чем я сегодня убедился лично, хочу в первую очередь услышать ваше мнение.
Степан пожал плечами, покосившись на ближайшего морпеха. Заметив взгляд, тот ободряюще подмигнул: «мол, не дрейфь, браток», и незаметно показал большой палец. Знакомы они не были, просто некогда было знакомиться, но старлей догадывался, что слухи про отбитый у противника бронетранспортер с радиостанцией и взорванную батарею уже разошлись среди морских пехотинцев, так что Степана, скорее всего, считали одним из удачливых разведчиков из состава не успевшей высадиться «соседней» бригады. А что никогда прежде не видели? Ну, так разведчики — они такие, их в лицо знать не положено, работа у ребят такая — секретность, все дела…
— Так вы и сами все верно обрисовали, тарщ капитан третьего ранга. Разрешите? — дождавшись короткого кивка, Алексеев подошел к столу с картой, взял в руку карандаш. — Буквально парочка дополнений. Впереди каждого из отрядов должны пойти разведгруппы, минимум одна, лучше две или три, людей у нас достаточно. Перед основной колонной нужно пустить группу на мотоциклах, я видел в поселке несколько трофейных. Моторизированных разведчиков переодеть в немецкие шинели и каски. Это позволит безопасно сблизиться с противником на дистанцию действительного огня легкого стрелкового оружия, мы так сюда из-под Глебовки и доехали, фельджандармы до последнего ничего не заподозрили. В авангарде пусть идут танки, вряд ли немцы, а тем более румыны сразу опознают их лобовую проекцию, не тридцатьчетверка, все-таки, и не КВ. В идеале стоило бы пустить первым трофейный бэтээр, уж его-то фрицы точно знают, но радиостанцией рисковать нельзя. Обоз с ранеными, понятно, замыкающим, с надежным прикрытием.
— Это все? — с интересом осведомился комбат.
— Никак нет, — наклонившись к карте, Степан сориентировался и решительно отчеркнул карандашом. — Перед высадкой мне доводили текущую обстановку в районе Мысхако. Вот приблизительно здесь и здесь у противника укрепленные позиции, фронтом к Станичке. Ходы сообщения, пулеметные точки, проволочные и минно-взрывные заграждения. Нужна будет дополнительная разведка, — Алексеев, понятно, умолчал, что «текущую обстановку» он почерпнул из запавшей в память карты, виденной на стене в музее. Вот только дату, к которой эта самая карта относилась, он, хоть убей, не помнил. Скорее всего, все-таки десятые числа февраля, когда наши уже окончательно закрепились на плацдарме, и фрицы начали возводить собственную линию обороны, но перестраховаться стоило. Если ошибется, и им не придется прорывать эти самые «укрепленные позиции», придумает, как отбрехаться. В конце концов, он реально контужен, мог и перепутать…
— Добро, — медленно кивнул Кузьмин. — Я тебя услышал и понял, лейтенант. Хоть идея с переодеванием мне не шибко нравится. Что-то еще?
— Пока не стемнеет, фрицы могут вызвать авиацию. Во время марша по шоссе мы будем как на ладони. Нужно их обмануть, замаскироваться, это хоть немного увеличит наши шансы.
— Замаскироваться? — непонимающе нахмурился кап-три. — Это в каком смысле?
— Ну, фашисты, чтобы случайно под свой авиаудар не попасть, растягивают на башнях танков или над моторным отсеком флаги. Флаг у них яркий, с высоты хорошо заметен. Если б найти хоть парочку…
— Поищем, — ухмыльнулся тот. — Слышал я про такое, но сам ни за что бы не вспомнил. Спасибо. Товарищи командиры, все слышали? Вопросов нет? Тогда свободны, у вас максимум полчаса. Формируйте ударные отряды, брать самых опытных и обстрелянных. Отряды возглавят старший лейтенант Семенов и лейтенант Никишин, остальные пойдут в колонне. Ослабевших или легкораненых в состав ударных групп не включать, переход тяжелый, могут не выдержать. С боеприпасами разберитесь отдельно, уцелевшие болиндеры мы выгребли подчистую, на прорыв должно хватить. С танкистами сам обговорю. Разойтись!
И добавил, взглянув на Алексеева:
— Товарищ старший лейтенант, задержитесь, пожалуйста. У меня к вам имеется несколько вопросов.
Как Степану удалось не сыграть лицом, он и сам не понял — уж больно все напоминало сцену из знаменитого сериала: «Штирлиц, а вас я попрошу остаться еще на одну минуту».
— Есть.
Кузьмин молча кивнул на ближайший табурет:
— Присаживайся, это ненадолго, — комбат выглядел слегка смущенным, словно не знал с чего начать разговор. — Тут такое дело, лейтенант: ты извини, что сразу тебе не поверил, что сомневался в твоих словах. Сам должен понимать. Взялся, не пойми, откуда, странные вещи говорить стал. Но теперь, когда командование своим приказом твои слова подтвердило… в общем, спасибо тебе! Как подумаю, в какую мясорубку мы бы под Глебовкой угодили, и скольких ребят практически зазря положили… Как Новороссийск возьмем, сразу представление на тебя подам. Ты за одну только радиостанцию и батарею орден заслужил, а с учетом этой секретной шифромашины, так, может, и не один! А перед тем еще и артсамоход спалил.
В первую минуту Степан даже не нашелся, что и ответить: вот так ни фига себе он в прошлом легализовался! Если Кузьмин и на самом деле представление на него напишет, и ему ход дадут, очень даже интересные вопросы к нему возникнут. Поскольку неожиданно — ага, вот именно, что неожиданно, три раза ха-ха! — выяснится, что никакого старшего лейтенанта Алексеева в природе не существует, и никакой «секретной разведгруппы особого назначения» тоже! Да уж, проблема… но не убеждать же Кузьмина этого не делать? Тем более, еще нужно живыми до Малой Земли добраться…
— Спасибо, Олег Ильич, — во второй раз назвав капитана третьего ранга по имени-отчеству, ответил морпех. — Вот только я ведь не один был, мои бойцы тоже награды заслужили. Да и вообще, давайте сперва отсюда выберемся, а там уж и про награды говорить станем. Не за ордена сражаемся, за Родину, — откровенно говоря, Степан не помнил, откуда в памяти взялась эта фраза — то ли сам придумал, то ли услышал где. Наверняка услышал, уж больно красиво прозвучало.
— Скромность — это хорошо, это правильно, — покладисто согласился Кузьмин, исподлобья глядя на морпеха. И тот неожиданно понял, что все произнесенное — не более, чем прелюдия. А на самом деле комбат хочет сказать совсем другое. Ну, или спросить.
Так и оказалось:
— Ладно, старшой, ты прав, неважно все это сейчас. Другое спросить хочу: ты ведь мне не все, что знал, рассказал, верно? Может, поделишься? Или снова отнекиваться станешь, мол, права не имею, секретная информация?
Алексеев откровенно завис: подобного вопроса он уж точно не ожидал. Ну, и что ему отвечать? Снова врать и что-то выдумывать? Вот только, что именно? Не пересказывать же комбату историю Малой Земли и будущего освобождения всей Тамани, выдавая это за совсекретные планы командования? Бред же, честное слово…
От необходимости отвечать Степана спасло Люфтваффе: сквозь занавешенные плащ-палатками окна донеслись крики «воздух!», и практически сразу на дальней окраине поселка ударили первые взрывы. Гитлеровцы устали ждать, когда русские перейдут к активным действиям, и сделали первый ход, многократно проверенный за годы войны.
— Наружу! — рявкнул морпех, подрываясь с табурета.
Кузьмин действовал не менее решительно — подхватил со стола карту, не глядя, запихивая ее в полевую сумку, протянул руку к лежащей на дальнем крае стола флотской шапке-ушанке. И в этот миг грохнуло совсем рядом. Хата буквально подпрыгнула на месте, с просевшего потолка сыпануло трухой, в соседней комнате что-то звучно упало. Ударная волна внесла внутрь сорванные брезентовые полотнища, щедро осыпав комнату остатками стекол и щепками разбитых оконных рам и ставень. В нос шибануло кислой вонью сгоревшей взрывчатки.
Каким-то чудом удержавшийся на ногах старлей подхватил под локоть упавшего комбата, рывком впихнув его в затянутый пыльно-дымным маревом покосившийся дверной проем. Рванул следом, отстраненно прикидывая, что если это была авиабомба (а что, блин, это еще могло быть?!), то вторая однозначно ляжет куда дальше. В принципе, он угадал: девятка Ю-87 не отрабатывала по какой-то одной конкретной цели, просто «прочесывая» территорию поселка частым бомбовым гребнем. Так что следующий фугасный подарок долбанул достаточно далеко впереди, угодив практически по центру единственной крупной улицы Озерейки. Насколько мощной была бомба, Степан понятия не имел, но рвануло неслабо. Куст разрыва поднялся метров на десять, скраденная расстоянием ударная волна ощутимо толкнула в грудь, а сверху щедро сыпануло комьями мерзлой, утрамбованной земли. И почти сразу же бабахнуло еще дальше и чуть в стороне.
Едва ли не против воли старлей бросил взгляд в небо, успев заметить стремительный силуэт распластавшегося на изломанных крыльях пикирующего бомбардировщика, того самого знаменитого «лаптежника», выходящего из пике и набирающего высоту. По ушам ударил противный, какой-то металлический, что ли, вой, практически такой же, как в виденных в его времени кинофильмах.
«Не врали, получается, киношники, реально похоже. Твою мать, какой мерзкий звук, аж живот сводит! Блин, какой же он, сука такая, здоровенный-то оказывается…», — отстраненно подумал старший лейтенант, заворожено глядя на следующий заходящий в атаку «восемьдесят седьмой». Падающий из поднебесья самолет с пугающей скоростью увеличивался в размерах: миг — и уже можно разглядеть сверкающий диск пропеллера и нелепо торчащие шасси в каплеобразных обтекателях; другой — и становится заметна темно-серая, почти черная капля пока еще не сброшенной бомбы под фюзеляжем и пустые, освободившиеся от бомбовой нагрузки пилоны под крыльями. В какое-то мгновение Степану стало казаться, что время внезапно замедлилось; что пикировщик приближается слишком медленно, словно в популярном видеоэффекте слоу-мо.
— Туда! — проорал в ухо комбат, махнув рукой в сторону каких-то хозпостроек на заднем дворе. — Укроемся! Бойцы, за мной!
И этот прорвавшийся сквозь забивший уши вязкий вой самолетной сирены крик внезапно вырвал старлея из сковавшего тело и разум наваждения. Течение времени рывком вернулось к привычной скорости.
Оставив позади замаскированный штатной масксетью и накиданными сверху голыми ветками Funkpanzerwagen (услышанное от пленного радиста труднопроизносимое название Алексеев все-таки запомнил), они с Кузьминым за несколько секунд добрались до приземистого сарая с просевшей крышей. Следом в дверной проем ввинтились еще двое морских пехотинцев, перед налетом охранявших трофейный бэтээр и штабную избу.
В сарае царил полумрак, знакомо пахло застарелым навозом и перепревшим сеном: в детстве будущего старшего лейтенанта каждое лето отправляли на месяц-полтора к бабушке в деревню. У бабушки было здорово — в деревне (собственно, поселке городского типа, но о таких подробностях Степа в те беззаботные годы просто не задумывался) имелась небольшая речка, взаправдашний, хоть и не слишком обширный лес и пришедший в полное запустение еще в середине «святых», мать их трижды за ногу, девяностых небольшой завод. Что именно он некогда производил, Степан так и не узнал, но играть в войнушки в руинах заброшенных корпусов было интересно, хоть и немножечко жутковато. Но как здорово было представлять себя крутым спецназовцем, штурмующим секретную базу международных террористов, или атакующим место приземления инопланетных роботов-завоевателей космодесантником!..
Земляной пол тяжело вздрогнул под ногами, грубо выдергивая старшего лейтенанта из столь не вовремя накативших детских воспоминаний. Раскатисто грохнуло, причем, куда ближе, чем несколькими секундами раньше. Трухлявая крыша, и без того держащаяся на честном слове, с сухим треском просела еще ниже, дальняя стена сарая и вовсе обрушилась. Нос и рот мгновенно забило удушливой пылью, в полуметре от старлея в землю воткнулось одним концом потемневшее от времени бревно перекрытия. Морпех заученно распластался на полу, рывком повалив рядом с собой замешкавшегося бойца. Остальным помощь не потребовалась, залегли сами. Спины и каски обильно запорошило каким-то гнилым мусором.
Похоже, завершившие первый заход Ю-87 развернулись и теперь утюжили поселок в обратном направлении, освобождаясь от оставшейся бомбовой нагрузки. В ответ с разных сторон тарахтели разрозненные пулеметные очереди, часто хлопали самозарядные винтовки. Серьезного вреда стремительно пикирующим самолетам это принести не могло, однако срабатывал психологический эффект: пока ты ведешь ответный огонь, в любом случае не так страшно. А там, глядишь, и попадешь куда-нибудь, пусть даже и случайно. Порой и одной-единственной пули, особенно бронебойно-зажигательной или трассирующей, может хватить, не танк, все-таки, броней только пилотская кабина прикрыта.
Степан внезапно поймал себя на совершенно идиотском желании тоже выскочить на открытое место и выпустить по ближайшему воющему силуэту весь, «до железки», автоматный магазин. Глупость, понятно, никогда бы он подобного не сделал, но сам факт появления таких мыслей настораживал: впервые оказавшийся под авианалетом Алексеев неожиданно осознал, что прошедшие войну ветераны отнюдь не врали в своих воспоминаниях, рассказывая, как люди порой сходили с ума именно во время налета «лаптежников». Уж больно жутко было слышать выворачивающий нутро вой самолетных сирен, сменяющийся свистом падающей авиабомбы, метящей, казалось, однозначно в тебя, и ни в кого больше. Там, ночью на побережье, когда фрицы закидывали их снарядами и минами, все ж таки настолько страшно не было — хотя, казалось бы, куда уж страшнее-то? Помнится, один из батиных знакомых рассказывал, что самым жутким моментом его многочисленных «командировок» в горячие точки стала атака своих же Ми-24, получивших ошибочные разведданные, после которой он с месяц начинал заикаться, едва заслышав шум вертолетного движка. Интересно, что бы он сказал, пережив налет немецких пикировщиков?
Снова взрыв. И еще один, поближе. Если сарай сейчас окончательно завалится, будет глупо и обидно. Насмерть не завалит, конечно, но все равно неприятно. Эх, нужно было сразу из поселка уходить, как ответную радиограмму получили, не зря ж немецкий разведчик над Озерейкой круги нарезал.
Морпех замер, обдумывая сложившуюся в мозгу логическую цепочку: «радиограмма — трофейный бронетранспортер — «Энигма»… Твою ж мать, шифромашина так в бэтэре и осталась! Если сейчас в него бомба угодит — да хоть бы и просто рядом рванет, что там той брони — командованию ценного трофея не видать, как своих ушей! Ну, уж нет, хрен вам, летуны буевы, он себе этого всю оставшуюся жизнь не простит!
— Стой, куда! — заорал комбат, решив, что у Алексеева все-таки поехала крыша. — С ума сошел, лейтенант?! Отставить! Назад, я сказал!
Но старлей уже не слышал. Перекатом выметнувшись из осевшего сарая, ныне больше похожего на кучу строительного мусора, в несколько прыжков преодолел полтора десятка метров до бронетранспортера. Оттолкнувшись ногой от гусеницы, нырнул внутрь через борт. Ушибленное пулей ребро снова дернуло короткой, злой болью, но недавно наложенная повязка, вроде бы, осталась на месте. Подхватив заветный чемоданчик, выбрался наружу — на сей раз через кормовую дверь. И, словно кто в спину толкнул, неожиданно не стал выскакивать на открытое место, а укрылся под измазанным засохшей грязью днищем «бронезапорожца», пропихнув перед собой футляр с шифровальной машиной.
ДУ-Д-ДУМММ! 
Пятидесятикилограммовая фугасная авиабомба SC-50 в щепки разнесла крыльцо с резными балясинами и переднюю стену, обрушила крышу. Несколько осколков со звоном влепились в борт бронетранспортера, двор усеяло обломками саманного кирпича-сырца и затянуло дымом и пылью. Где-то на краю поселка рвануло еще пару раз — и все смолкло, лишь гудели, с каждой секундой все тише и тише, моторы отбомбившихся «Юнкерсов», возвращающихся на свой аэродром. Степан закашлялся и натужно сплюнул вязкой, светло-серой слюной. Все? Похоже на то, можно вылезать. Повеселились, блин, птенчики Геринга, чтоб им до посадочной полосы не дотянуть…
Выбравшись из-под бэтээра и вытянув ящик с шифромашиной, обзаведшийся парой свежих царапин, старлей выпрямился, устало привалившись к пыльному борту. Без особого интереса оглядел несколько осколочных отметин на броне. Отметины оказались достаточно глубокими, хоть и без сквозного пробития, так что зря он рисковал, мог бы и в сарае спокойно отсидеться. Хорошо, хоть догадался под бэтэром укрыться, иначе вовсе уж печально могло получиться. Еще и от комбата влетит, вон он как раз из сарая выбирается. Сейчас прибежит, и начнет орать, словно оставшийся в далеком будущем ротный…
Комбат и на самом деле прибежал. Точнее, прихромал, слегка припадая на ушибленную во время экстренной эвакуации из хаты ногу. Несколько секунд испепелял гневным взглядом вытянувшегося по стойке смирно Алексеева, затем опустил глаза на стоящий у его ног чемоданчик и, дернув щекой, буркнул:
— Понятно. Но за неподчинение приказу старшего по званию объявляю два наряда вне очереди. После окончания боевых действий, разумеется. И вот еще что, Степа: хотел тебя на взвод определить, опытных командиров, сам знаешь, как воздуха не хватает, да передумал. Не твое это. Снова возглавишь разведгруппу, пойдете перед основной колонной на мотоциклах. Сам предложил — тебе и выполнять. Уж больно меня та развилка волнует, самое удобное место, чтобы нас всех зажать. Но ты везучий, надеюсь, что и в этот не подведешь. Все, свободен…

Глава 12
Разведка

Район Мысхако, 4 февраля 1943 года  
Мотоцикл оставили, закатив подальше в лес и замаскировав в кустах, примерно в километре от развилки. Ехать и дальше по шоссе Алексеев все-таки не решился. Откровенно говоря, к этому моменту старший лейтенант уже не считал свой план моторазведки удачным — по большому счету, им просто повезло не столкнуться с немцами. А если бы не повезло? Если бы фрицы сильно удивились одиночному байку, пусть и с соответствующим флажком делегата связи на крыле (идею подсказал пленный обер-фельдфебель, после бомбардировки еще больше проникшийся идеей уцелеть любой ценой; флажок же нашелся в трофейном бэтэре) и потребовали остановиться? Хотя бы просто для того, чтобы переброситься парой ничего не значащих фраз или попросить курева? Учитывая, что из всех троих по-немецки немного говорил только старшина, да и то с пятого на десятое и с чудовищным акцентом, спалились бы мигом. Пулемет и два трофейных пистолета-пулемета — сила, конечно, но смотря против кого и в каких условиях. Даже если б и отбились, разведка на этом благополучно бы закончилась, практически не начавшись. Нет уж, лучше дальше ножками, время пока терпит — основную колонну они опережали почти на час. Как раз подберутся к развилке и осмотрятся, прикинув дальнейшие действия.
— Все, бойцы, скидываем маскарад, не понадобился, — Степан с превеликим удовольствием избавился от надоевшей шинели, провонявшейся порошком от вшей и чужим потом, скомкал и запихнул под ближайший куст. Утрамбовал подошвой берца и пристроил сверху каску. По-новой перепоясался портупеей с кобурой, ножнами и подвешенными на плечевые ремни подсумками к МП-40. Поерзал — вроде удобно, хоть рыжая трофейная сбруя поверх черного бушлата и смотрится весьма непривычно. Перекинул через плечо полевую сумку с картой, тоже доставшуюся от немцев.
Товарищи не заставили себя ждать, с готовностью сбрасывая трофейную одежду. Аникеев так еще и смачно плюнул сверху напоследок — идея с переодеванием рядовому не нравилась с самого начала, но спорить он не посмел. А как иначе? Приказ командира, с которым, понятно, не спорят. Особенно, такого замечательного командира, каким оказался товарищ старший лейтенант, практически в одиночку уничтоживший целую фашистскую батарею и захвативший бронетранспортер с важными пленными! В глубине души Иван до сих пор тяжело переживал, что не поучаствовал в том бою, оставаясь твердо убежденным, что в этом случае и немцев перебили бы куда больше, и Леха Панкратов свою пулю не поймал. Искоса наблюдавший за ним старшина тяжело вздохнул, но комментировать действия самого молодого члена разведгруппы не стал:
— Правильно решил, командир, а то мы на этой мотоциклетке, уж извини, как прыщ на заднице. Лучше по старинке — подберемся тихонечко, высмотрим, что нужно, да и решим, как поступить, — Левчук заботливо поправил кобуру с доставшимся от пленного гауптмана «люгером» — подарок Степана. Пистолет старшине нравился. Зимой сорок второго он уже почти завладел подобным, заметив на льду убитого немецкого офицера, но пробившая полынью мина распорядилась иначе. И трофей не забрал, и сам в ледяной водичке искупался, едва не утонув.
— Ты, Семен Ильич, прямо мысли мои читаешь, — фыркнул морпех, вытаскивая из небольшого багажника позади мотоциклетной коляски их родные каски и вещмешки. — Разбирай имущество, товарищи бойцы! Пулемет сними, понесешь, а боеприпасы Ванька возьмет. Ничего не забыли? Тогда попрыгали. Нормально. Уходим. Пойду первым, вы следом, дистанция двадцать метров. Под ноги и по сторонам глядеть в оба, не на прогулку вышли.
Оставив за спиной трехколесное средство передвижения с гордым именем «Zundapp», разведчики растворились в лесу. Байк фрицы, скорее всего, вскоре найдут, следы на земле никто маскировать и не собирался, ну да и флаг им в руки. Зря, он, что ли, перед выходом потратил целую минуту, ковыряясь в коляске? Полезут внутрь — будет им неприятный сюрприз. Это для подрыва снарядов Ф-1 не годилась, а в качестве простенькой мины-ловушки — самое то. Бабахнет не сильно, но смертельно, тонкая жесть осколки не остановит, а осколков будет немало.
К слову, с мотоциклами вообще глупо вышло. Когда Алексеев предлагал комбату моторазведку, он искренне полагал, что трофейных байков будет несколько. Как выяснилось, ошибся. Остальные две транспортные единицы оказались полностью непригодны для использования по прямому назначению. Один мотоцикл раскурочило в хлам близким взрывом немецкой же авиабомбы, по второму кто-то из морских пехотинцев (а, может, и немце-румынов) еще во время штурма поселка сгоряча прошелся пулеметной очередью, изрешетив бензобак и в клочья разодрав шины. В итоге на ходу остался всего один, вот этот самый «Цундап». Буквально до икоты надоевший Степану уже через полчаса: и ехать неудобно (местные дороги, даже с гордым именем «шоссированных» — они такие дороги, что ой), и из коляски, случись что, быстро не выберешься. Но самое главное, мотор тарахтит так, словно у него в заводских настройках прописано автоматически предупреждать всех встречных-поперечных о приближении русской разведгруппы. Хорошо так тарахтит, и глухой услышит. А глухих, если историки не врали, в Вермахт, к сожалению, не берут…
Так что они уж лучше так, «пешкарусом», как батя говорил. Хоть и медленно, зато тихо да незаметно, как порядочным разведчикам и положено.
Идти по горному лесу оказалось несложно. Лежал бы сейчас снег, пришлось куда как сложнее, а так топай себе и топай, от кустика к кустику, от овражка к овражку, не забывая, понятно, окружающую обстановку контролировать. День потихоньку клонился к закату, зимнее солнце так и не показалось из-за сменивших утреннюю облачность низких туч (эх, и почему эти самые тучи не наползли чуток пораньше, избавив морпехов от авианалета?!), поэтому заметить разведчиков в черных флотских бушлатах среди темных древесных стволов было достаточно сложно. Ну, по крайней мере, в это очень хотелось верить…
Пока топали, Алексеев, от нечего делать, вспоминал недавние события.
Неожиданный налет пикирующих бомбардировщиков десантники пережили достаточно легко — в том смысле, что серьезных потерь не было. Замаскированные танки фрицы не обнаружили, подводы с ранеными и единственный грузовик удалось быстро убрать с открытого места, поэтому ни по тем, ни по другим гитлеровцы прицельно не бомбили. В конечном итоге погибло меньше двух десятков бойцов, близкими попаданиями разнесло пару подвод и уже помянутый мотоцикл, развалило несколько уцелевших после утреннего боя поселковых домов и дворовых построек — судя по всему, с выбором целей фашисты особенно не заморачивались, работая по наиболее крупным и неподвижным объектам. Морские пехотинцы, в большинстве люди опытные и успевшие повоевать, успели рассредоточиться по территории, укрываясь в любых подходящих местах, поскольку знали — «лаптежники» за одиночками не охотятся, не их профиль.
Единственным серьезным «успехом» Люфтваффе — причем, именно так, в кавычках — оказалось прямое попадание стокилограммовой фугасной бомбой в крышу сарая, в котором заперли захваченных во время штурма Южной Озерейки пленных. При этом, и сами того не ведая, немецкие летуны избавили Кузьмина от принятия весьма непростого решения, которое он, откровенно говоря, откладывал до самого последнего момента. Поскольку с пленными, так или иначе, пришлось бы что-то решать — не тащить же с собой почти сотню румынских пехотинцев? Невозможно. Оставалось либо расстрелять, либо оставить за спиной. Оба варианта комбату категорически не нравились, хотя в глубине души он понимал, как именно придется поступить. Нет, капитан третьего ранга прекрасно знал, что творили на его земле оккупанты, в том числе и румынские. И догадывался, что многие из бойцов, особенно те, что два года назад обороняли Одессу, без малейших сомнений выполнят любой его приказ — о расстрелянных и сожженных заживо в артиллерийских складах десятках тысяч одесситов и пленных красноармейцев помнили. Как и о миллионах других невинных жертв по всей залитой кровью страшной войны стране. Но одно дело — понимать, и совсем другое — отдать соответствующий приказ…
Немцы тяжелую моральную проблему русского офицера решили со свойственной продвинутым европейцам прямотой и решительностью — сарай вместе с обитателями разнесло буквально по бревнышку. Выяснять, выжил ли кто-то, просто не стали — во-первых, не до того, во-вторых, перевязочных материалов не хватало даже для своих раненых…
Краем глаза заметив в паре метров нечто выбивающееся из ставшего привычным зимнего лесного пейзажа, морпех резко остановился, одновременно подав сигнал товарищам. Осторожно подобравшись ближе, убедился, что не ошибся — к дереву на высоте человеческого роста была прибита потемневшая от дождей и наползавших с побережья туманов табличка с лаконичной надписью «ACHTUNG! MINEN!». Трафаретный череп с перекрещенными костями зловеще скалился с фанерной поверхности, не предвещая впереди ничего хорошего. Степан сдавленно выдохнул сквозь плотно сжатые зубы. Повезло, вовремя обратил внимание, еще бы несколько метров, и потопал бы по минному полю…
Осмотревшись, заметил на соседних деревьях еще два предупреждающих знака. Значит, они на месте, и до развилки от силы метров пятьдесят, максимум сто — иначе с чего бы фрицам лес минировать? И это хорошо. Плохо, что теперь придется идти в обход, поскольку из всех средств разминирования у разведчиков только трофейные штыки у старшины и Аникеева. Нащупать ими мину наверняка можно, лезвие длинное и плоское, но сколько времени все это займет? Да и зачем? Он про немецкие противопехотные мины вообще ни сном, ни духом, Левчук с Аникеевым тоже не профессиональные саперы. Проще обойти, всяко быстрее получится. И гораздо безопаснее.
Подошедший в ответ на поданный знак Левчук взглянул на жизнерадостно лыбящийся нарисованный костяк и помрачнел:
— Острожные сволочи, подстраховались! Сторонкой пройдем?
— Ну, не напрямик же, — буркнул старлей. — Вы с Ванькой справа, я слева, ищем проход.
— Штык дать? — предложил старшина. — Твой-то уж больно короткий, глубоко не воткнешь. А нам и одного на двоих хватит.
— Не нужно, просто ищем, где минное поле заканчивается. Немцы — аккуратисты, если здесь табличек понатыкали, значит, и с других сторон границы обозначили. Хотели бы, чтоб мы подорвались — не стали предупреждать. Только осторожненько, Семен Ильич, нашумим — вся разведка насмарку…
Минное поле тянулось почти до самой дороги, так что обходить его пришлось с левого фланга, дальнего от шоссе. Зато и выбранная позиция оказалась на удивление удачной — развилка с высоты пологого горного склона просматривалась во всей красе. Меньше чем за десять минут наблюдения Степан достаточно сориентировался, чтобы представить схему немецкой обороны. Наступающего по шоссе противника ничего насторожить не должно: всего-то обычный пост фельджандармерии, пусть и усиленный бронетранспортером. Самодельный шлагбаум поперек дороги, столбы с указателями — надписей с такого расстояния, несмотря на трофейный бинокль, не прочитать, но и так понятно, что там названия близлежащих поселков — по обочинам.
Сюрпризы, вполне ожидаемо, таились по флангам. Грамотно замаскированная батарея ПТО — пушки укрыты в капонирах, орудийные дворики оформлены по всем правилам саперного искусства, — надежно перекрывала шоссе с обеих сторон. В немецких пушках Алексеев разбирался не шибко (точнее, вовсе никак), но мог с уверенностью сказать, что это не легкие «колотушки», которых для их «Стюартов», скорее всего, хватит с головой, а нечто куда более мощное и крупнокалиберное, с длинными стволами, увенчанными плоскими грибами пламегасителей, торчащими из-под маскировочных сетей. На месте ли расчеты не поймешь, маскировка мешает, но скорее всего, нет — какой смысл? Много времени для подготовки орудий к бою не потребуется, максимум пару-тройку минут.
Где именно гитлеровцы разместили обещанные комбатом минометы, не разглядеть, но скорее всего вон там, в неглубоком овражке, что логично — им прямой наводкой не стрелять. Артпозиции прикрывают две подковообразных линии окопов, сейчас кажущихся необитаемыми. Оно и понятно, к чему фрицам зазря мерзнуть? Сидят, небось, вместе с противотанкистами в своих невидимых отсюда блиндажах, готовые по тревоге занять позиции. Кузьмин упоминал, что фашистов тут до взвода? Ну, в принципе, примерно так и выходит, роту в этих траншеях точно не разместишь. Да и не это главное: если заранее не подавить артиллеристов с минометчиками, лобовая атака в любом случае кровушкой умоется, тут комбат всяко прав. Повезло еще, что фрицы окопы на склонах не отрыли, понадеявшись на мины.
Передав бинокль старшине, Степан вытащил блокнот и карандаш и набросал схему вражеской обороны. В принципе, мог бы этого и не делать, поскольку на память не жаловался, но следовало показать Кузьмину. Пока рисовал, прикинул план атаки. Если удар всех трех групп выйдет скоординированным, никаких сложностей не предвидится от слова совсем. Немцы, конечно, неплохо подготовились, но не против же восьми сотен морпехов при поддержке четырех танков, пусть даже и легких? Раскатают, как блин. Главное, вовремя нейтрализовать артиллеристов с минометчиками, и похоже он даже догадывается, кто именно этим займется. Ну, вот судьба у него сегодня такая, фашистские батареи уничтожать! Не в одиночку, понятное дело, а совместно с боевыми товарищами числом, как минимум, до полнокровного отделения…
Уткнувшись в локтевой сгиб, Алексеев мощно зевнул. Рукав так до конца и не просохшего бушлата пах влажным сукном, порохом и кисловатым потом, своим и чужим. Хм, раньше он даже не представлял, что можно уставать до такой степени! Хотя в училище будущих морских пехотинцев тренировали на совесть, изматывая, порой, до состояния полного не стояния. Ну, по-крайней мере, он так раньше думал. Точнее — до сегодняшнего дня, который, зараза такая, все никак не закончится. А ведь он — как и его сверстники-курсанты — никогда не голодал по-настоящему, не мерз в окопах, не делил с боевым товарищем скудный фронтовой паек или несколько последних патронов!
Уже не в первый раз Степан ощутил, как на него накатывает странное, с трудом передаваемое словами чувство. Утром, когда впервые пришлось убить, сначала пулей, а затем и ножом, это было ощущение нереальности происходящего, некой отстраненности от него. Сейчас же? Сейчас он внезапно и со всей возможной остротой осознал, через что прошли их предки на этой великой и страшной Войне. И насколько им НА САМОМ ДЕЛЕ было тяжело — порой недоедавшим и дурно обмундированным; вынужденным героически погибать лишь потому, что не было связи с командованием, и приказ оставить позиции не пришел вовремя… Возможно, его прошедшие Афганистан восьмидесятых или Чечню девяностых современники восприняли бы это как-то иначе. Поскольку тоже были причастными и испытали подобное на собственной шкуре. Но он, старший лейтенант Степан Алексеев, окончательно понял это только сейчас. Понял как-то сразу — и теперь уже навсегда…
— О чем задумался, командир? — подал голос старшина, протянув трофейный «Цейсс» заждавшемуся Аникееву. — Снова, гляжу, напрягся весь, как тогда, под Глебовкой? И взгляд у тебя такой стал… характерный. Опять задумал германцам какую каверзу сотворить?
— А? — вздрогнул старлей. — Да нет, просто устал немного. В сон клонит, сил нет.
— Ну, это-то как раз понятно, — согласился Левчук. — Может, спирту глотнешь, у меня еще осталось немного?
— Не нужно, все равно не поможет, зато потом еще хуже станет. Вам с Аникеевым пить, кстати, тоже запрещаю. Возвращаемся. Перехватим комбата примерно там, где мотоцикл бросили. Пошли, только тихо. Вань, а ты чего такой смурной?
— Так это, тарщ командир, снова ни одного фрица не убил… — удрученно опустил голову рядовой, закидывая за плечо трофейный автомат и подхватывая противогазную сумку, набитую патронными коробами к пулемету. — Боеприпасов вон сколько, оружие имеется, а только туда-сюда ползаем! Я на войну воевать пришел, а не за фашистами издалека подглядывать!
Старлей мрачно вздохнул, пропуская Аникеева мимо себя:
— Скоро так навоюешься, что самому надоест.
— Не надоест! — упрямо засопел тот, пряча взгляд.
— Поверь, знаю, что говорю. Под Станичкой на всю оставшуюся жизнь настреляешься. А станешь спорить — значит, в разведчиках тебе делать нечего, так товарищу капитану третьего ранга и доложу.
— Не нужно ничего докладывать, товарищ старший лейтенант! — испугался боец, сбиваясь с шага. — Я хочу в разведчиках, очень хочу! Обидно просто!
— Иди уж, — Степан добродушно подтолкнул Аникеева в спину. — Ладно, не ссы, морпех, не стану я ничего докладывать. Просто запомни на будущее: разведчик тихо приходит, делает, что нужно, и так же тихо уходит. А если стрельба началась — значит, хреновый это был разведчик.
— А как же утром?
— Те гаубицы не в счет, — с полуслова понял вопрос Алексеев. — Там ситуация совсем другой была. Иногда можно импровизировать, иногда — вот как сейчас, к примеру, — нет.
— А сейчас почему уходим? — мудреного словечка «импровизировать» Иван не знал, хоть общий смысл и уловил. Товарищ старший лейтенант вообще частенько вставлял в разговор непонятные слова, которым его, видимо, обучали в военном училище. — Ежели эти пушки наши танки пожгут, всем плохо будет!
— Вот именно поэтому и уходим, — терпеливо объяснил старлей. — Предупредим комбата, согласуем план атаки — и вернемся. С подмогой, понятно, втроем никак не справимся. Нам тут еще работы непочатый край.
— Вернемся? — воспрянул духом Аникеев. — Точно, тарщ старший лейтенант?
— Точнее не бывает, уж поверь…

****

Алексеев поддел пальцем рукав бушлата, взглянув на часы. Немецкие, разумеется, выданные лично комбатом перед разведвыходом — свои-то благополучно утопли, а разжиться трофеем старлей как-то не удосужился. Снимать с трупа было некогда да и немного противно, вроде как личная вещь, а позаимствовать у кого-то из пленных Степан не решился. Собственно, не столько не решился, сколько просто не подумал о подобной возможности. Вроде бы пора, ударные отряды уже должны скрытно занять позиции по флангам, дожидаясь сигнальной ракеты, основной отряд тоже недалеко: если прислушаться, со стороны шоссе можно разобрать отдаленное гудение танковых моторов. Еще буквально пару минут — и начнется.
Минутная стрелка описала очередной круг, пошла на следующий. Звук движков стал отчетливее, теперь его расслышали и фельджандармы на посту. Насколько понимал Степан, идущим во главе колонны танкам оставалось преодолеть метров триста, возможно, даже меньше. Один, видимо старший, вышагнул на дорогу, второй зачем-то торопливо двинулся к бэтээру. Ага, понятно зачем: там у них полевой телефон установлен. Снял трубку, крутанул рукоятку. Все, пора.
Взглянув на залегшего с пулеметом в нескольких метрах от него Левчука, едва заметно кивнул. Старшина кивнул в ответ, прижимая к плечу приклад. Вытащив ракетницу, старший лейтенант взвел курок и выстрелил, задрав ствол в темнеющее небо. Не дожидаясь, пока над головой расцветут три зеленые звездочки, оттолкнулся от земли, бросая тело в сторону ближайшей артпозиции. Аникеев пристроился позади и левее, как и было строго-настрого оговорено. Два с лишним десятка метров до ближайшего орудия морпех преодолел за считанные секунды, словно стремясь установить никому не нужный рекорд. Скользнув под масксеть, съехал по брустверу, оценивая обстановку. Обстановка радовала — он оказался прав: нападения артиллеристы не ждали. Собственно говоря, в капонире обнаружился всего один фриц, мирно сидящий в дальнем углу на аккуратном штабельке из снарядных ящиков. То ли караульный, то ли дежурный — старлей понятия не имел, как именно организована служба у фашистских пушкарей. Ошарашенный его неожиданным появлением артиллерист, широко распахнув глаза, еще только тянулся к прислоненной к бортику капонира винтовке, когда Степан оказался рядом. Стрелять он не стал, просто ударив прикладом ППШ (доложив комбату о результатах разведки, Алексеев без колебаний перевооружился ставшим привычным пистолетом-пулеметом). Вражеская голова безвольно мотнулась из стороны в сторону, и немец мешком повалился на утоптанную землю со сломанной шеей.
Рявкнув заглянувшему под маскировочную сеть Ивану «с пушкой разберись!», морпех бросился ко второй позиции. Аникеев же метнулся к дульному срезу, на ходу скручивая торцевую заглушку с немецкой гранаты. Придуманный старшим лейтенантом план нейтрализации батареи ПТО был прост до неприличия: не тратя времени на возню с замками или прицельными панорамами, которые еще нужно знать, как снимать, просто засунуть в ствол по трофейной «колотушке», благо диаметр вполне позволял пропихнуть гранату достаточно глубоко. Ствол, понятно, не разорвет, тупо мощности не хватит, но наверняка серьезно повредит. А если даже и нет, то внутри останется просто до неприличия много всякого хлама вроде осколков и остатков рукоятки. Одним словом, стрелять фрицы, если не самоубийцы, конечно, уж точно не смогут, тут без вариантов…
Бежал Алексеев не скрываясь, практически в полный рост: смысла таиться больше не было. С флангов уже хлопали первые выстрелы; со стороны шоссе звонко бухали танковые тридцатисемимиллиметровки и заполошно тарахтели сразу несколько пулеметов. У перекрывших дорогу фельджандармов, несмотря на бронетранспортер и укрепленную мешками с песком пулеметную позицию, шансов не было, скорее всего их уже раскатали, и сейчас атака двигалась дальше. Вопрос исключительно в том, успеют ли фрицы занять окопы и задействовать минометную батарею. Ну, а пушки? Пушки уже можно списать со счетов — во-первых, за спиной глухо бабахнул взрыв, а во-вторых, до второго капонира осталось меньше пяти метров. Главное, чтобы вторая часть их разведгруппы справилась не хуже, и остальные два ПТО тоже не сделали ни одного выстрела.
О, зашевелились, гады! Ну, уж нет, камрады, поздно пить боржоми! Доктор сказал в морг — значит, в морг: заметив бегущих к позиции артиллеристов, Алексеев присел, вскидывая автомат. Оружие послушно толкнулось в плечо мерной дробью отдачи, разразившись несколькими короткими очередями. Не промазал, поскольку уже достаточно приноровился к пистолету-пулемету. Троих пушкарей раскидало в стороны; один из них, получив пулю в живот, юлой завертелся на месте, прежде чем упасть. Еще двое, видимо, подносчики снарядов, залегли, запоздало дергая затворы карабинов. Поздно — слева мерно зарокотал МГ-34. Первая очередь легла, подбрасывая фонтанчики мерзлой земли, с недолетом, вторая пересекла обоих на уровне поясницы: умница Левчук дождался подходящего момента, стреляя наверняка. Интересно, где он так наловчился управляться с трофейным пулеметом? Досматривать Степан не стал, нырнув в капонир. Чтобы зря не рисковать, прочесал пространство впереди себя длинной очередью, от бруствера к брустверу. Попавшие в орудийный щит пули звонко взвизгнули, уходя в рикошет, остальные сухо протукали, вгрызаясь в землю. Пусто, даже охранника-дежурного-хрен-пойми-кто-он-там не имеется. Вот и ладно.
Ужом выскользнув наружу, старлей выдернул из-за пояса трофейную М24. Свинтил заглушку, дернул увенчанный фаянсовым бубликом запальный шнур и пропихнул гранату подальше в ствол. Скатившись обратно, укрылся за пушкой, дожидаясь взрыва. Бахнуло. Ствол гулко завибрировал, из пламегасителя выметнулось облако сизого дыма. Все, аллес капец пушке, в ближайшее время из нее вряд ли постреляешь. Немного обидно, конечно, столь варварски уничтожать ценное военное имущество, которого ох как не хватает парням Куникова — можно было бы утянуть с собой, прицепив к танкам, — но иди, знай, что их ждет впереди. Возможно, до Станички придется добираться исключительно пешком…
Отреагировав на шорох за спиной, Степан заученно крутнулся на месте, вскидывая автомат — и тут же отвел ствол в сторону, узнав Аникеева. Запыхавшийся морпех торопливо доложился:
— Все сделал, тарщ командир! Орудие уничтожил, трофей захватил! — рядовой продемонстрировал «маузер» застреленного артиллериста.
— Выбрось! — коротко приказал Алексеев.
— Как выбросить, оружие же? — опешил боец.
— Руками выбросить. Автомат в порядке? Тогда за мной. Помнишь, как я говорил? Двигаемся короткими перебежками, прикрываем друг друга. Старшину прикрываем в оба ствола, с пулеметом быстро не побегаешь. Идем к оврагу, подстрахуем ребят, что должны минометчиков гасить. Я первый, ты следом, потом меняемся. Готов?
— Готов, — решительно кивнул Иван, без особой жалости прислоняя трофейный 98К к земляной стенке капонира.
— Вперед…
Как уже бывало раньше, дальнейший бой Алексееву запомнился плохо.
Отчего это происходит, он так и не понял — в голове словно срабатывал предохранитель, защищавший мозг от переизбытка ненужной, в общем-то, информации и эмоций. Главное, что подобное не мешало, скорее, наоборот, помогало. Картина боя разбивалась на отдельные эпизоды, участником которых являлся исключительно он и его ближайшие товарищи. Степан не видел и не осознавал всего происходящего в целом, действуя в неком замкнутом мирке, где имелась боевая задача и пути ее наиболее эффективного решения. Нормально ли это, или же является особенностью именно его восприятия, морпех не знал. Да и не задавался подобным вопросом, если уж начистоту. Некогда было. Ведь на самом деле все очень просто: есть цель — выполнить задачу и уцелеть. Причем, именно в такой последовательности. И есть способы достижения этой самой цели. Остальное, в принципе, не столь уж и важно…
Оставив позади линию окопов — фрицы даже не успели их занять, морские пехотинцы оказались первыми, застав гитлеровцев врасплох, — трое разведчиков занимают позицию поверху заранее высмотренного овражка. Алексеев не ошибся, минометная батарея размещена именно там. Вовремя: расчеты уже на месте, минометы открывают огонь. А вот специально выделенная для их подавления группа отчего-то запаздывает, видимо, задержанная боем по пути. Плохо. Местность пристреляна заранее, наводчикам остается лишь менять прицелы, отрабатывая по известным квадратам. Глухие хлопки выстрелов, противный вой падающих мин и гулкие разрывы где-то за спиной, в районе дорожной развилки. Попасть по своим немцы не боятся, прекрасно понимая, что никаких «своих» там уже нет. Даже если кто-то из фельджандармов и уцелел, это ничего не меняет. Фрицев подобные мелочи никогда не останавливали, при необходимости спокойно лупили и по своим позициям, лишь бы русские не прорвались. У Алексеева буквально пару секунд на принятие решения — понятно, какого именно:
— Левчук, прикрываешь. Прижми их, нам хотя бы секунд десять нужно. Ванька, за мной, держись слева. Начали!
«Тридцатьчетвертый» захлебывается длинной очередью. Попадает старшина, или нет, Степан не знает — не до того. Нет времени анализировать и делать выводы, поскольку их уже заметили. И все же внезапно появившийся пулемет делает свое дело, да и расстояние смешное, сложно промахнуться. Проблема в другом: пулемет они сняли с мотоцикла, питается он из стандартного короба, вмещающего ленту всего на полсотни патронов. Часть из которых старшина спалил еще возле артбатареи. Значит, совсем скоро — нет, вот уже прямо сейчас, поскольку выстрелы за спиной смолкли, — Левчуку придется перезарядиться. А это время, которого у них с Аникеевым просто нет. Впрочем, уже не важно, они внизу.
Короткая очередь — и ближайший фриц, застывший с миной в руках, кулем валится на землю. Краем сознания мелькает мысль не попасть по самой мине — понятно, что на боевой взвод она становится только во время выстрела, но это теория, а кто его знает, как оно на практике? Обидно, если рванет ненароком: калибр у минометов неслабый, миллиметров восемьдесят. На миг Степан встречается взглядом с наводчиком, успевая заметить плеснувшийся в его глазах ужас. Пистолет-пулемет дрожит в руках, навечно избавляя фашиста от страха и любых других чувств. Поскольку достаточно сложно что-либо ощущать с размазанными по каске мозгами. Не убирая пальца со спуска, старлей проходится очередью по остальным артиллеристам. Остроконечные пули с одинаковой легкостью пробивают шинели и каски, дырявят откинутые крышки переносок с минами. Стоящий чуть в стороне командир расчета дергает клапан кобуры, но, разумеется, не успевает, отбывая следом за камрадами туда, откуда уже не возвращаются. Степан понимает, что завалил не всех, некоторые только ранены, но добивать некогда, отмеренные им с Ванькой секунды тают на глазах…
Чуть в стороне заполошно тарахтит ППШ Аникеева. Боеприпасов рядовой не жалеет, лупит длинными очередями — дорвался, таки, до боя, дурень. Лишь бы не подстрелили. Но времени, чтобы бросить в его сторону даже быстрый взгляд, нет. Нужно подавить второй миномет и помочь товарищу, если сам не справится. Уйдя перекатом в сторону, старший лейтенант вскидывает автомат. Очередь, следом еще одна. Пули настигают наводчика и одного из подносчиков, остальные фрицы уходят с линии огня, залегая. Опытные, гады, быстро в себя пришли! Да и пулемет все еще молчит — пора бы уж старшине и перезарядиться. Хотя, это описывать происходящее долго, на деле все занимает считанные секунды. В ответ хлопают карабины, но Алексеев уже сменил позицию, и немецкие пули уходят в молоко.
Та-да-да-дах! Один из стрелков судорожно дергается, утыкаясь в мерзлую землю срезом каски… и пистолет-пулемет осекается — патроны закончились. Не рассчитал, поскольку не настолько еще привык к новому оружию. Да что ж за! Блин и еще раз блин, чтобы хуже не сказать! Перекатиться, прикрывшись телом подстреленного фрица, отстегнуть пустой магазин, вытащить из подсумка новый. Над головой противно взвизгивает пуля, вторая с противным чваканьем впивается в труп. Отстрелянный отбросить, выживет — подберет, новый вставить, прихлопнуть ладонью. Быстрее, морпех, быстрее! Родной «Калаш» он бы уже дважды перезарядил, даже на ощупь, с ППШ быстро не получается — в последний момент диск застревает в приемнике. Немцы продолжают стрелять, пули выбивают из шинели уже многократно убитого камрада клочки войлока и алые брызги. Левчук, да скоро ты там?!
Словно услышав мысленный призыв, оживает пулемет. Сверху старшине лучше видно, куда стрелять, поэтому первая очередь ложится далеко, прочесывая ту часть оврага, где воюет Аникеев. Но и зажавшие его немцы тоже прекращают стрельбу, прекрасно понимая, что от пулеметного огня с господствующей высоты не спастись, а укрыться тут негде. Справившись, наконец, с перезарядкой, Степан уходит в сторону и бросает тело в позицию для стрельбы с колена. Полсекунды на оценку обстановки, еще столько же — на прицеливание и выбор свободного хода спускового крючка. ППШ тарахтит несколькими экономными очередями. Попал. Сместиться, сбивая противнику прицел, выстрелить, снова сменить позицию. Один из артиллеристов коротко замахивается, собираясь метнуть гранату. А вот этого нам не нужно, какой бы слабой «колотушка» ни была, на открытом месте ему с головой хватит. Та-да-да-да-дах! Фашист опрокидывается на спину, граната падает рядом, деревянная рукоятка курится серым дымком. Оказавшийся в паре метров камрад испуганно вскакивает на ноги, и старлей срезает его короткой очередью. Готов. Залечь, отсчитывая секунды. Бух! Взрыв совсем не киношный, просто небольшой клуб дыма да разлетающиеся комья прихваченной морозцем глины. Но немцам хватает, уцелевшие старательно вжимаются в землю. Еще и Левчук переносит огонь, проходясь по разгромленной позиции длинной, патронов на двадцать, очередью. Все, пора заканчивать, самое время.
Используя замешательство противника, Степан рванул вперед, перепрыгивая через разбросанные тела — нужно помочь Аникееву. То ли шальная, то ли прицельная пуля задевает по касательной шлем — не самое приятное ощущение, словно молотком или строительной арматуриной со всей дури жахнули! Разворот, короткая очередь. Перезарядить карабин фриц не успевает, складываясь пополам — обостренное выброшенным в кровь адреналином сознание фиксирует оставшуюся в заднем положении затворную рукоять. Припав на колено, старлей стреляет еще раз, теперь в целящегося в Ивана минометчика — врага боец не видит, стоя к нему вполоборота. Гитлеровец падает, Аникеев дергает головой, встречаясь взглядом с командиром. На лице растерянность и запоздалый страх.
Старший лейтенант опускает дымящийся ствол. Похоже, все, кончились фрицы.
Голова пуста, словно и на самом деле пробитая той самой пулей; из всех мыслей — только одна, первая и единственная: как же он все-таки устал…

Глава 13
Прорыв

Район Мысхако-Станички, 4–5 февраля 1943 года  
Задерживаться на разгромленных немецких позициях не стали — бой оказался недолог, но и шума произвел изрядно. В обоих поселках наверняка слышали стрельбу и взрывы, и вышлют подмогу, танковый взвод из Широкой Балки, о котором говорили пленные, или румынскую пехоту из Федотовки. И с теми, и с другими морпехи, понятно, справятся, но сколько времени это займет, неизвестно. Уходить следовало немедленно, ни в коем случае не ввязываясь в затяжное боестолкновение, иначе потеряют темп. Тем более, с этого момента у противника уже не оставалось сомнений в том, куда именно направляются русские, и вопрос был исключительно в том, насколько быстро вражеское командование осознает происходящее и примет решение, как поступить дальше.
Поэтому оказав помощь немногочисленным раненым, и собрав трофейное оружие и боеприпасы (в число трофеев вошли и все четыре миномета — в отличие от противотанковых пушек, они практически не пострадали), сводная бригада с максимальной скоростью двинулась к Станичке. Разумеется, обеспечив надежное тыловое охранение — теперь в арьергарде шло два танка с десантом на броне, задачей которых было любой ценой задержать противника. Башни обоих «Стюартов» заранее развернули пушками назад. В случае появления гитлеровцев, им предстояло принять свой последний бой, позволяя товарищам уйти. Учитывая особенности местности, надежно запереть шоссе было не столь сложно, обойти заслон можно только пешком по горным склонам. В том, что они выполнят задачу, Кузьмин не сомневался. Все бойцы, включая экипажи танков, которых в строю осталось всего три штуки, зато оставшихся «безлошадными» танкистов — в несколько раз больше, вызвались добровольцами — в этот раз приказывать им комбат не решился. Держаться долго необходимости не было: до занятого бойцами майора Куникова плацдарма оставались считанные километры. Но и экипажи легких танков, и облепившие боевые машины морские пехотинцы отлично понимали, что шансы уцелеть иллюзорно малы — если фашисты бросятся в преследование, перевес в силе в любом случае окажется на их стороне…
— Совсем тяжко, командир? — осведомился Левчук, уже в который раз смерив старлея тревожным взглядом. Кое-как пристроившийся на неудобном сиденье трофейного бронетранспортера, мягко покачивающегося на неровностях шоссированной дороги, Алексеев упрямо мотнул тяжелой головой:
— Да нормально, старшина, сколько можно спрашивать? Устал просто немного. Сейчас передохну минут с десять, глядишь, попустит. Нам ехать-то всего ничего осталось.
— Так оно понятно, что устал, — кивнул тот, копаясь в противогазной сумке. — Сначала промерз до костей, потом столько всего наворотил. Контузия, опять же. Короче, вот, держи. От спирта ты правильно отказался, а вот это…
Старший лейтенант непонимающе взглянул на протянутый товарищем предмет, небольшой цилиндрик со свинчивающейся крышкой, размерами напоминающий женскую помаду. Повертел в пальцах, с трудом, поскольку уже практически полностью стемнело, разглядев на боку надпись латинскими буквами, часть из которых стерлась — «Per…t…n».
— Это еще что такое?
— Трофей германский, — ухмыльнулся старшина. — Пилюли такие специальные, от усталости да чтобы спать не хотелось. Фрицы их шибко любят, чуть не горстями жрут. А потом совсем дурные становятся, словно водки обпились. Сам я, правда, так ни разу и не попробовал, но с собой зачем-то таскал. Вот и пригодилось.
Степан неожиданно сложил два и два: ну, конечно же, тот самый знаменитый «первитин», за годы Второй Мировой превративший Вермахт в армию наркоманов! Метамфетамин, мощный наркотический психостимулятор, вызывающий сильное привыкание. Только перед французской кампанией доблестным зольдатам фюрера выдали больше тридцати пяти миллионов доз, а уж сколько они сожрали этой дряни до конца войны, даже представить страшно. Для танкистов и летчиков даже специальный наркошоколад выпускался, причем купить его можно было совершенно свободно. Да и америкосы в Корее и Вьетнаме тоже наркоманили, мама не горюй, активно пользуя считавшиеся безвредными «таблетки бодрости», разработанные, к слову, вывезенными в США немецкими специалистами. В дополнение к обычной курительной дури, понятно. Столько про него в интернете читал, а вот в реале увидел впервые, оттого сразу и не отреагировал.
Поколебавшись несколько секунд, морпех отрицательно помотал головой:
— Не, старшина, не хочу. Ну его на хрен! И тебе не советую, разве только в самом крайнем случае, если ранят тяжело, например. Наркотик это, очень дрянная штука. Затянуть может. Давай уж лучше спирт.
— Так не хотел же? — ухмыльнулся Семен Ильич, с готовностью протягивая фляжку. — И нам с Ванькой пить запретил.
— Передумал, — буркнул старлей, скручивая крышку. — Насчет себя. Хотя ладно, можете тоже приложиться, но только по глотку, не больше. Еще ничего не закончилось, главный бой впереди.
И сделал, вопреки только что сказанному, пару неслабых глотков.
Холодный спирт скользнул по пищеводу, мгновением спустя растекшись по желудку горячей до изжоги волной. Вполне ожидаемо задохнувшись, морпех шумно выдохнул в рукав, с благодарностью приняв от улыбающегося старшины флягу с водой. Запил. Полегчало. Откинувшись на спинку сиденья, прикрыл глаза, дожидаясь, пока народный адаптоген и антистрессовое в одном флаконе — а наркоту пусть фрицы жрут, им не привыкать! — подействует. В принципе, к крепкому алкоголю Степан относился достаточно прохладно и настороженно, поскольку прекрасно знал, каких бед может натворить неуемное к нему пристрастие, особенно в армии. Хоть и признавал, что случаются ситуации — вот, к примеру, как сейчас — когда без него тоже не обойдешься.
Усталость отступила, в голове немного просветлело — к сожалению, Алексеев знал, что это ненадолго. Возможно, и на самом деле стоило глотнуть фашистской наркоты, от одного раза наркоманом в любом случае не станешь, однако категорически не хотелось. Противно. Так уж вышло, что Алексеев даже банальной «травки» ни разу в жизни не пробовал — не от того, что возможностей не имелось или боялся подсесть, просто не хотелось. Да и зачем, собственно? Доказать, что ты, типа, крутой пацан? Чушь собачья, никому это не нужно, и прежде всего самому себе. Да и какая там крутизна, так, дурные понты, не более. Куда круче как раз наоборот: что бы не случилось, всегда оставаться самим собой и следовать собственным же принципам. А доказывают пусть те, кто ничего из себя не представляют. Ему ничего и никому доказывать не нужно, он боевой офицер, а не офисный хомячок, модный хипстер или широко известный в узких кругах блогер. У него, так уж вышло, профессия имеется. Хорошая такая профессия, «Родину защищать» называется. Пусть и не шибко популярная в нынешнее время — не здесь, в сорок третьем, понятно, а там, в его будущем, — но полезная. Жизненно, так сказать, необходимая…
Осознав, что мысли «стремительным домкратом» из известной книги ушли куда-то не в ту сторону, Алексеев вернулся в текущую реальность, припоминая недавние события, в результате которых он снова оказался в захваченном под Глебовкой «бронезапорожце».
С комбатом Алексеев столкнулся случайно, когда после боя заново выстраивали колонну. Мельком взглянув на старлея, Кузьмин хмыкнул и коротко распорядился:
— Дальше поедешь вместе со мной в броневике. Передохнешь хоть немного.
Степан попытался, было, возразить, однако капитан третьего ранга лишь раздраженно поморщился:
— Ты себя со стороны видел? А я вижу. Так что это приказ. Бойцов своих тоже бери, как-нибудь разместимся, пленные дальше вместе с ранеными поедут, так для них безопаснее. Шифровальную машину тоже повезем с обозом. Выполнять.
Спорить и дальше морпех не стал. Призывно отмахнул старшине с Аникеевым, и двинул в голову колонны. В бронетранспортере Степан, пропустив товарищей вперед, уселся в корме. Случись что, выскочит первым и поможет выбраться остальным, поскольку габариты десантной дверцы примерно сопоставимы с аналогичными у родного БТР-80. А уж экстренно покидать «подбитую» условным противником «восьмидесятку» его учили хорошо, раз за разом заставляя укладываться в положенный норматив. Не успел как следует устроиться на жесткой дерматиновой сидушке, как вернулся раздавший необходимые указания Кузьмин, и колонна тронулась.
Первым шел танк с десантом, за ним бэтээр, следом, пешим ходом, бойцы бригады. Таиться и дальше смысла не было, поэтому двигались открыто, с включенными фарами, тем более, уже окончательно стемнело. К сожалению, ехать приходилось на минимальной скорости, не позволяя морским пехотинцам отстать. Хорошо хоть «Юнкерсов» можно не опасаться, ночью они не летают, а легких ночных бомбардировщиков вроде наших По-2 у фрицев нет. Так что задумка Степана насчет флагов на башнях не пригодилась (флагов, к слову, так и не нашли).
И вот тут на Алексеева в очередной раз накатила не то накопившаяся за день усталость, не то очередная волна тяжелого «отходняка»…

****

Война мало похожа на точную науку, точнее — вовсе не похожа. Война — это бесконечная импровизация, в зависимости от опытности командования приносящая победу или поражение. Можно достаточно точно предугадать действия противника в целом, но даже самый гениальный стратег не сумеет предвидеть, как поведет себя в критической ситуации какой-нибудь условный комбат. И как в конечном итоге отразятся его действия на общем ходе сражения…
Примерно так вышло и в этом случае. Морские пехотинцы собирались ударить с тыла по окружившим плацдарм у Станички гитлеровцам, прорвать оборону, как надеялся Степан, пока еще не налаженную в должной мере, и соединиться с бойцами майора Куникова. И они почти дошли — впереди, буквально в паре километров, уже можно было рассмотреть зарево, отбрасываемое на низкие тучи запускаемыми немцами осветительными ракетами. Изредка доносилась редкая ружейно-пулеметная канонада или отдельные взрывы — обе стороны вели беспокоящий огонь. С наступление темноты фрицы с румынами прекратили безуспешные попытки выдавить русских с захваченных позиций, занявшись стягиванием сил для утреннего удара, как они надеялись — последнего и окончательного.
Вот как раз на эти самые «стягивающиеся силы» сводная бригада и напоролась. Ну, как напоролась? Просто за очередным поворотом внезапно обнаружилась застывшая на обочине длинная, единиц в десять, возможно, даже больше, колонна тентованных грузовиков, многие — с пушками на прицепе. Обрадованные остановкой пехотинцы топтались рядом, перекуривая. Моторы водители не глушили, собираясь продолжить движение. Неторопливо приближающийся «Стюарт» гитлеровцев не всполошил. Танк двигался с включенными фарами, поэтому его приняли за своего — облепившие бронемашину морпехи видели, как фашисты приветственно поднимали руки и что-то кричали. Видимо, решили, что командование перебросило им в поддержку танки, и искренне радовались этому факту. Каски на головах десантников их тоже не насторожили — в темноте, размываемой лишь неяркими лучами фар, их легко принять за румынские. Тем более, следом шел привычный Sd.Kfz.250, не узнать который было сложно даже в таких условиях.
Если бы командир танка в этот момент приказал мехводу остановиться, все могло бы выйти куда хуже. Однако младший лейтенант Паршин, хоть и откровенно обалдел от увиденного, решил импровизировать. Раз фашисты ничего не заподозрили, нужно потянуть время, позволяя идущим пешим шагом бойцам приблизиться к грузовикам — так им будет куда проще их неожиданно атаковать. И поэтому ленд-лизовский М3, как ни в чем не бывало лязгая траками, продолжил движение, что в конечном итоге и решило исход пока еще не начавшегося боя. Пристроившийся следом бронетранспортер — тоже. Правда, по несколько иной причине: сидящий за штурвалом морпех со своего места просто не видел противника — вражеская колонна заняла правую обочину, а особым обзором водительское место похвастаться не могло. Занимавший соседнее сиденье Кузьмин уже понял, что происходит, однако останавливать машину тоже не торопился, разгадав замысел Паршина. Да и поздно уже было что-либо менять…
Нагнав колонну и прокатившись мимо второго по счету грузовика, младлей подумал, что хорошего понемногу. Да и фрицы провожали танк и облепивших его бойцов все более и более удивленными взглядами — разглядели, наконец, что боевая машина не слишком-то похожа на привычные панцеры, угловатые и приземистые.
И младший лейтенант, мысленно пожелав самому себе удачи, на миг высунулся из люка, заорав:
— Десант, к бою! Спешиться! Бей фрицев!
С лязгом захлопнув створку, он развернул башню в сторону ближайшего грузовика и выстрелил с ходу: промахнуться с расстояния в несколько метров невозможно. Тридцатисемимиллиметровая пушка звонко бахнула, всадив осколочный снаряд точнехонько в водительскую дверь. Кабина вспухла, брызнув фонтанами стеклянного крошева, ударная волна вырвала изрешеченные осколками дверцы, вздыбила крышу; мгновением спустя полыхнул бензобак, превращая тупорылый «Опель» в огненный факел. Полетела под ноги стреляная гильза, в ноздри ударил кислый запах сгоревшего пороха, заряжающий, не дожидаясь приказа, пихнул в казенник новый патрон. Довернуть башню, чуть опустить ствол, выстрелить. Снаряд пробил задний борт следующего грузовика, взорвавшись внутри кузова. Сорока граммов тротила вполне хватило, чтобы превратить остроконечный корпус М63 в десятки смертоносных осколков. Изодранный брезентовый тент снесло в сторону, автомобиль грузно качнулся, проседая на пробитых скатах.
— Вперед! — севшим от волнения голосом скомандовал Паршин мехводу. — Дави сволочей, сталкивай с дороги!
Двенадцатитонный «Стюарт» по касательной ударил в борт нового грузовика, смял крыло, спихнул в неглубокий кювет. По броне звонко щелкали пули опомнившихся фашистов, но легкий танк уже рвался дальше, тараня следующую автомашину. Скрежет сминаемого металла перекрывал даже рев двигателя и грохот танковых пулеметов, и спаренного с пушкой, и курсового. Узкие гусеницы что-то — или, скорее, кого-то — вминали в грунт, танк раскачивался, приподнимаясь и проседая вниз. В затянувшем шоссе сизом дыму мелькали фигурки разбегающихся гитлеровцев, многие из которых падали, сраженные то ли выстрелами вступивших в бой морпехов, то ли пулями бьющих длинными очередями «Браунингов». Упавших мехвод, понятное дело, не объезжал — не до того, на войне, как на войне. Тем более, гусеницы — тоже оружие, порой даже более эффективное против живой силы, нежели пушка или пулемет.
Для младшего лейтенанта Михаила Паршина это был второй бой в жизни.
Первый состоялся вчерашним утром, когда немногие уцелевшие после высадки танки ворвались в Южную Озерейку. Остальные остались там, на расстрелянных болиндерах или узкой полоске пляжа, преодолеть которую им так и не удалось. Сожженные, с развороченными детонаций боекомплекта или прямыми попаданиями немецких 88-мм снарядов корпусами и сорванными башнями, глубоко зарывшимися в почерневший от копоти песок. Тогда уцелели немногие. А из уцелевших — немногие добрались сюда. Его экипаж оказался в числе счастливчиков. Как и еще два экипажа, оставшиеся прикрывать их прорыв к Мысхако. Все остальные ребята или погибли, или перешли в десант. Вот только танкистов не учили пехотной науке, поэтому младлей понимал, что шансов выжить у них мало. И оттого сейчас он должен сражаться за всех, и за живых, и за погибших. Первым нужно помочь, за вторых — отплатить сторицей…
Как ни странно, Алексеев все-таки ухитрился задремать, убаюканный мерным покачиванием трофейного бэтээра. Вот только возвращение в реальность оказалось каким-то уж больно резким. Сначала его затряс за плечо старшина, возбужденно шепча в ухо «командир, просыпайся, немцы». Непонимающе моргая, морпех уставился на товарища. Он что, заснул?! Точно, прикемарил, вроде бы даже сон видел, вот только, какой именно? Обдумать мысль не успел: впереди бабахнула танковая пушка, практически сразу бухнул взрыв. Следом — еще выстрел. Практически одновременно и со всех сторон загрохотали выстрелы. Вслушиваться и дальше Степан не стал, мгновенно приходя в себя:
— Старшина, к пулемету! И за комбатом пригляди! Осмотрюсь пока! Ванька, со мной!
Дернув стопорную рукоять, старлей пинком распахнул бронированную дверку и выскользнул наружу, оценивая окружающую обстановку. Обстановка оказалась откровенно охренительной, чтобы не выразиться вовсе уж непечатно: справа весело полыхал тупорылый грузовик, перед ним дымился раскуроченным кузовом еще один. В десятке метров впереди маячила окутанная выхлопным дымом корма «Стюарта», увлеченно крушащего припаркованные вдоль обочины немецкие транспортные средства. Несмотря на несерьезный вес бронемашины, танкистам это вполне удавалось — все ж таки танк, пусть и легкий. Вокруг носились офигевшие от происходящего фрицы и с ходу вступившие в бой морские пехотинцы — внезапное боестолкновение стало неожиданностью для обеих сторон. И те, и другие что-то орали, грохотали выстрелы, причем плотность огня морпехов многократно превышала таковую у противника: к этому времени Степан уже убедился, что старые военные фильмы, мягко говоря, привирают. Девять из десяти немцев, не говоря уж про румын, вооружались исключительно карабинами. В отличие от советских бойцов, основным оружием которых были пистолеты-пулеметы или самозарядные винтовки. Кто-то заполошно закричал «ура!», боевой клич немедленно подхватили десятки глоток.
Разглядеть, кто есть кто, было непросто. Свет, в основном, давал горящий «Опель», охваченный пламенем уже по самый задний борт, чему способствовал вырывающийся из распоротого бака факел. Разлившийся по дороге бензин тоже полыхал будь здоров, жадно облизывая раму и подбираясь к шинам. Старший лейтенант неожиданно подумал, что, знай он заранее, можно было бы принять простые, но весьма действенные меры из его времени. Например, приказать бойцам намотать на рукав бушлата бинт из индпакета — белое на черном даже в темноте хорошо видно. Бинты, понятно, в огромном дефиците, но ради безопасности можно и потратиться. А то ведь могут и перестрелять друг друга, «френдли файр» никто не отменял. Обидно в темноте от своего же пулю получить. Но чего нет, того нет. Спасибо танкистам, хоть какое-то освещение, сами того не ведая, обеспечили.
Над головой зарокотал пулемет — Левчук тоже въехал в ситуацию, поддерживая атакующих товарищей. И первым делом прошелся длинной, как бы не на все пятьдесят патронов, очередью по брезентовым тентам, стараясь, чтобы пули ложились пониже, не оставляя шансов тем, кто пытался укрыться за дощатыми бортами. Вылинявший брезент подрагивал от попаданий, покрываясь прорехами, серо-зеленые борта грузовиков брызгали щепой. Инициативу старшины поддержали сразу несколько десятков стволов. Пули насквозь прошивали кабины, звонко рикошетили от щитков взятых на буксир орудий, дырявили туго накачанные шины, заставляя грузовики тяжело заваливаться на левый борт. Чья-то очередь прошлась по дымящей трубой полевой кухне, котел которой выбросил струю горячего пара.
Рядом со старлеем, толкнувшись плечом, пристроился Аникеев. Стараясь особенно не высовываться из-за прикрывавшего обоих угловатого борта, осмотрелся, присвистнув от избытка чувств:
— Что делаем, тарщ лейтенант? Подмогнем нашим?
— Да не, Вань, опасно, убить же могут, — не удержался старлей, нащупывая пальцем предохранитель. Вскинул автомат, выцеливая ближайшего фрица, легко опознаваемого по характерной каске на голове.
— Э-э-э… — вполне ожидаемо завис тот. — В смысле?
— В смысле, в бэтре комбат, поэтому наша задача его защитить! Любой ценой. Займи позицию слева от брони и береги патроны. Понял?
Рядовой судорожно кивнул, оценив важность задания.
— Пошел, прикрываю!
Короткое «та-да-да-дах» отшвырнуло гитлеровца под колеса грузовика, прямо в лужу полыхающего бензина. Аникеев послушно оббежал бронетранспортер, заняв позицию по левому борту. Молодец, быстро учится, даже спорить не стал. Будет из парня толк!
Поймав на прицел очередного гитлеровца, короткой очередью срезал и его. Выронив карабин, фриц ткнулся лицом в землю. Слетевшая с головы каска крутнулась на месте и замерла ночным горшком. Готов, можно не проверять. В покатый борт влепилась, визгливым рикошетом уходя в ночное небо, пуля, и Степан торопливо плюхнулся на живот. Переполз немного вперед, укрывшись под днищем и выставив из-за колеса с забитым глиной протектором автомат — будем надеяться, водиле не придет в голову именно сейчас тронуться с места. Интересно, случайность? Или внезапно нарисовался кто-то шибко меткий и злой принципиально на него?
Еще одна пуля высадила жалобно тренькнувшую фару; следующая, прилетевшая несколькими секундами позже, продырявила крыло, едва не пробив шину.
«Да твою ж немецко-фашистскую муттер», — мысленно выругался Алексеев. — «Не случайность. И стреляет метко. Вот только позицию менять нужно, вижу я тебя, снайпёр хренов…».
Третий выстрел он и на самом деле заметил: фриц, как и он сам, укрылся под брюхом грузовика. Не того, что работал осветительным прибором, следующего. Но пулял фашист, стоило признать, весьма неплохо — и это ночью, в условиях практически никакой видимости. И именно по Степану — теперь в этом не осталось ни малейших сомнений. Срисовал, значит. Ну и ладно, сейчас поправим…
Успокоив дыхание, морпех уперся в землю локтями, прицеливаясь. Пистолет-пулемет отработал по замеченной дульной вспышке короткой очередью, следом — еще одной, чуть левее. Третью и последнюю старлей двумя сериями выпустил по колесам — с такого расстояния тэтэшные пули шины изрешетят влет. И если фриц еще жив, его нехило придавит просевшей рамой — грузовик и без того скособочен. Ну, или как минимум напугает до спонтанного опорожнения прямокишечного хранилища. Попал, разумеется. С такого расстояния даже из малознакомого оружия сложно смазать. Заодно и бак, судя по всему, продырявил. Бензин, впрочем, не загорелся — чай, не голливудский боевик, где автомашины эффектно взрываются от попадания одной-единственной пули. Но фрицу по-любому кранты.
Из-под бронетранспортера Алексеев выбирался осторожно: командирский бэтэр огибали атакующие морпехи, в горячке боя кто-нибудь мог ненароком и стрельнуть, отреагировав на неожиданное движение. Зря опасался — его узнавали, некоторые бойцы даже торопливо, ни на миг не задерживаясь, отдавали честь. Опустив автомат, Степан обошел броневик с кормы, тронул за плечо Аникеева:
— Вань, как у тебя?
— Одного фрица завалил! — возбужденно похвастался рядовой. — Хотел, зараза, гранату по нам кинуть, да только пока с чекой возился, я его и срезал!
— Молодец, — кивнул старлей. — Только где ж ты у немецкой «колотушки» чеку нашел? Она ж терочного типа.
— Да ну, какая разница? — надулся боец. — Главное, что кинуть не успел! Я его, гада фашистского, с первой очереди срезал!
— Молодец, — не стал спорить морпех. — Ладно, бди. Я сейчас.
Заглянув в бронетранспортер, Степан столкнулся с собирающимся вылезать наружу комбатом. В руках Кузьмин, что характерно, держал ППШ.
— Что там, лейтенант?
— Нормально все, тарщ капитан. Думаю, еще минут с пять, и фрицы закончатся. Вы б внутри переждали, незачем под пули лезть. Ребята сами справятся.
Поколебавшись, капитан третьего ранга неохотно кивнул.
И, криво ухмыльнувшись, добавил:
— Это ты меня охраняешь, что ли, товарищ старший лейтенант?
Алексеев пожал плечами:
— Можно и так сказать. Мы почти дошли, незачем попусту рисковать. Гибель командира деморализует подчиненных, сами прекрасно знаете. Через пару километров соединимся с нашими, там уж поступайте, как сочтете нужным.
— Ладно, хрен с тобой, — буркнул комбат, присаживаясь на сиденье и пристраивая рядом автомат. — Насчет дальнейших действий соображение имеешь?
— Сейчас главное не останавливаться. Максимум через полчаса ударим в тыл фрицам в районе Мысхако. Противника мы всполошили, но опомниться и организовать серьезную оборону он вряд ли успеет. Так что шансы на успех велики. Часть грузовиков, наверное, останется на ходу, можно будет перегрузить раненых.
— Согласен, останавливаться никак нельзя. Поехали?
— Ага… — Степан замер, прислушиваясь. Стрельба потихоньку стихала, основную часть фрицев уже перебили, и сейчас морские пехотинцы подчищали уцелевших. Тех, кто ломанулся искать спасения в лесу, понятно, не преследовали — ночью в зарослях, пусть даже и зимних, особо не навоюешь.
Алексеева заинтересовало другое: со стороны головы колонны накатывался гул двигателя возвращающего танка. Сделав знак Аникееву — «не высовывайся, мол», — старлей аккуратно выглянув из-за корпуса бронетранспортера, разглядывая приближающийся «Стюарт». Ай, молодцы, танкисты, хорошо поработали, не дали себя спалить!
Лихо развернувшись на месте рядом с «двести пятидесятым», танк остановился, качнувшись взад-вперед. Мотор продолжал работать, отплевываясь сизыми облачками отработанного бензина. Броню покрывали следы многочисленных пулевых попаданий. Гусеницы и опорные катки боевой машины влажно отблескивали в свете горящего грузовика, и Степан догадывался, от чего именно. Из башенного люка выбрался танкист, спрыгнул вниз. Обежав бронетранспортер, разглядел в проеме десантной дверцы комбата, вытянулся, инстинктивно поправив шлемофон:
— Товарищ капитан третьего ранга, командир танкового взвода младший лейтенант Паршин! Разрешите доложить. Вражеская колонна уничтожена, путь свободен!

Глава 14
Станичка

Район Мысхако-Станички, 5 февраля 1943 года  
Перехватив танкиста, Алексеев наскоро выяснил подробности — следовало понимать, что ждет впереди. Рассказ младшего лейтенанта долго времени не занял. Продолжая спихивать с дороги вражеские грузовики, танк быстро достиг головы колонны. Из пушки сделали всего три выстрела — берегли боеприпасы. Двумя разбили бронетранспортер, третьим накрыли попытавшуюся удрать легковушку, видимо, командирскую. Сколько людей было внутри, танкисты не знали: после прямого попадания развороченный взрывом автомобиль сразу загорелся, так что наружу никто не вылез. Немцев не щадили, расплачиваясь за сгоревших на побережье боевых товарищей — давили гусеницами, расстреливали из пулеметов, после чего снова давили уже упавших. Закаменев лицом, механик-водитель старался не упустить никого из мечущихся в панике гитлеровцев. Пришедшие в себя фрицы начали, было, разворачивать поперек шоссе одну из противотанковых пушек, но мгновенно оценивший опасность Паршин бросил боевую машину на таран. М3, понятно, не тридцатьчетверка и, тем более, не КВ, но двенадцати тонн брони хватило, чтобы уничтожить орудие. О том, что при этом они едва не застряли, чуть не порвав гусеницу, Михаил на всякий случай умолчал — сам виноват, незачем было пытаться его раздавить. Причесав из пулеметов разбегающийся расчет, младлей решил возвращаться — отличить фашистов от атакующих морпехов в темноте было нереально. Задавить своего и получить в ответ гранату в ходовую не хотелось.
Двинулись. Пока катили вдоль разгромленной колонны, Степан осмотрелся, на всякий случай стараясь не особо высовываться из-за брони. Похоже, с идеей прихватизировать уцелевшие грузовики, он поспешил: танкисты с морпехами постарались на славу. В том смысле, что большая часть автотранспорта, если и сможет самостоятельно двигаться, так исключительно после замены простреленных колес левого борта, причем всех. Чем сейчас никто заниматься не станет — просто из-за недостатка времени. Меньшая же отныне годится разве что в переплавку или на запчасти. Жалко, особенно пушек, которые могли бы пригодиться на плацдарме. Не гаубицы, понятно, но хоть что-то: пока еще наши собственную артиллерию выгрузят. Увы, но придется сжечь, не оставлять же фрицам ремонтопригодную технику.
Проехали разбитый бронетранспортер — в целом похожий на «бронезапорожец», но куда длиннее, видимо, тот самый знаменитый «Ганомаг», он же Sd.Kfz.251. Подобного Степан воочию пока еще не видел, только на хроникальных фото в интернете или в кино, потому глазел с любопытством. Мимоходом даже пожалел, что не довелось затрофеить — внутри определенно куда больше места, не пришлось бы ютиться, как сейчас. Но тут без вариантов: первый снаряд Паршин уложил в двигатель, напрочь разворотив капот, вторым продырявил бензобак, отчего бэтэр сейчас жарко полыхал, весело постреливая остатками боекомплекта. В стороне факелом горел легковой автомобиль — изрешеченные осколками дверцы распахнуты, выгнутая ударной волной крыша вздыблена горбом. Алексеев хмыкнул: вот тебе и тридцать семь миллиметров — такое ощущение, словно на фугасе подорвался. Кому-то из фашистских командиров сегодня фатально не повезло, угу. Зато и в придорожной канаве не прикопают, поскольку хоронить будет просто нечего.
Вдоль обочин двумя шеренгами топали морские пехотинцы, собранные и готовые к новому бою. Лица бойцов в неверном, колышущемся свете казались высеченными из гранита или отлитыми из бетона, словно на привычных старлею памятниках воинам-освободителям, в этом мире пока еще не установленных. На какой-то миг Степану даже стало реально жутко, уж больно реальным все это выглядело — ожившие монументы, честное слово! Помотав головой, морпех пару раз сморгнул, прогоняя наваждение. Помогло, теперь он снова видел самые обычные и, главное, живые лица. Бесконечно усталые, сосредоточенные до самого последнего предела, но — живые…
За спиной бухнуло несколько взрывов, всколыхнулось неяркое зарево — подтянувшиеся тылы занялись уничтожением поврежденной автотехники и пушек. Ну, и правильно — выгоревший до остова фрицевский грузовик нравится ему куда больше, нежели целый, пусть и с простреленными шинами или смятой танковым тараном кабиной. А противотанковая пушка со снятым замком и взорванным стволом — тем более.
Ободряюще хлопнув по спине старшину — Левчук по-прежнему бдил за курсовым пулеметом — Степан присел рядом с Аникеевым. Занятый доснаряжением автоматного диска (тот еще геморрой, особенно, если заниматься этим приходиться практически на ощупь и в переваливающемся с кочки на кочку бэтре) морпех выронил под ноги патрон и раздраженно засопел, однако ж смолчав.
Постаравшись насколько возможно расслабиться, старлей задумался. Стоит признать, пока все идет весьма неплохо. Из готовящейся для них под Глебовкой ловушки сводная бригада вырвалась, причем, с минимальными потерями. Еще и фрицев с прочими румынами по дороге к Мысхако с добрую сотню набили — одна колонна чего стоит. А ведь эти самые солдаты и эти пушки — как раз те, что должны завтрашним — точнее, уже сегодняшним — утром ударить по бойцам майора Куникова! Выходит, история все-таки меняется? Вот только, в лучшую ли сторону? С одной стороны, буквально через какой-то час десант у Станички получит неожиданное подкрепление, которого ему ох как ни хватало как раз в первые сутки боев на плацдарме. Весьма серьезное подкрепление: восемь сотен опытных и обстрелянных морских пехотинцев с боекомплектом на несколько часов непрерывного боя — не шутка. А уж там на плацдарм доставят и боеприпасы, и продовольствие, и средства огневой поддержки. С другой — немецкое командование может оперативно перебросить следом войска, которые эти самые восемьсот парней несколько дней сдерживали ценой собственных жизней. Что лучше с точки зрения стратегии? Эти мысли его уже посещали, вот только ни к какому решению он тогда так и не пришел — нашлись задачи поконкретнее. Настолько, что и думать стало некогда.
«С точки зрения стратегии, ты, товарищ старший лейтенант — полный профан!» — иронично сообщил внезапно пробудившийся внутренний голос. — «С каких это пор ты вдруг решил, что способен прыгнуть выше уровня командира роты? Ну, ладно, пусть батальона. Нет, учили тебя хорошо, отлично даже учили, но не в академии же Генштаба? Ты не видишь всей ситуации в целом, и даже понятия не имеешь, отчего ответ на ту радиограмму пришел практически сразу, словно ее давно ждали, хоть уже и не надеялись получить. И приказ в ней был более чем однозначен — немедленно прорываться к Мысхако. Так что не страдай херней, товарищ старший лейтенант, и занимайся своим делом. Сражайся, короче говоря, коль уж признал, что вокруг тебя и на самом деле сорок третий год, и шансов вернуться в свое время практически никаких. Защищай Родину, она у тебя в любом случае одна-единственная, другой не будет ни во времени, ни в пространстве. А там — разберемся. Ну, или за тебя разберутся…».
Тяжело вздохнув, Алексеев вынужден был признать правоту своего «второго я». Все так и обстоит: «Малой Земле» в любом случае быть. Как и будущему освобождению Новороссийска, и дальнейшему наступлению. Да, собственно говоря, в стратегическом плане все в любом случае пойдет примерно так же, как и было в его времени — ну, разве что своими действиями он несколько ускорит высадку помощи на плацдарм в первые двое-трое суток. А вот в тактическом? Тут, пожалуй, возможны варианты. Если напрячься, можно — и нужно! — вспомнить, как именно шли боевые действия. И помочь нашим. Силы и средства сторон в целом известны, планы — тоже. Короче, нужно думать. А заодно — всеми силами избегать плотного контакта с местной контрразведкой, которая тут наверняка имеется или появится в самом ближайшем будущем.
Нет, старлей никоим боком не относился к взращенным на западных грантах и зацикленным на борьбе (на словах понятно, иначе ведь и побить могут, возможно, даже по холеному лицу, а это, наверняка, больно!) с наследием «проклятого совка» доморощенным либералам с прочими дерьмократами. Все «знания» которых об этом времени оставались на уровне публикаций «Огонька» конца восьмидесятых — начала девяностых годов прошлого века и киноподелок века уже нынешнего — тупая кровавая гэбня, вечно пьяные генералы, трусливый Сталин и похотливый Берия, алчущие невинной крови заградотряды, благородные зэки, направо и налево крошащие коварного противника, черенки от лопат вместо винтовок и прочее «трупами закидали». Видимо, заокеанские хозяева всей этой весьма многочисленной шушеры просто забыли сообщить, что срок действия прошлой методички истек, а новую отчего-то прислать забыли.
Просто Степан, будучи, как и любой боевой офицер, твердым реалистом, прекрасно осознавал, что доказать местным особистам он ничего не сможет. Вообще ничего. Ну, не существует в реальности февраля 1943 года никакого старлея Алексеева! А попытка рассказать правду, вероятнее всего, закончится вовсе уж плачевно. Нет, расстреливать без суда и следствия его вряд ли станут — за что, собственно говоря? Да и не расстреливают здесь просто так, что бы там не писали в сети диванные горе-историки. Тем более, он воевал, и неплохо воевал, чему имеется множество свидетелей, не считая пленных и ценных трофеев. Сочтут сумасшедшим, да и отправят на большую землю для дальнейшего разбирательства. От которого ему тоже ничего хорошего ждать не приходится. Почему? Да потому, что камуфляжные брюки, берцы и штык — весьма хреновые доказательства его будущанского происхождения. Никакие доказательства, прямо скажем. Дешевый перочинный ножик «made in China» — тем более. Где он, кстати?
Степан коснулся набедренного кармана, пощупал. Пусто. На всякий случай сунул руку и в другой, хотя прекрасно помнил, что держал нож именно в правом. Тоже нет. Получается, потерял? Очень интересно, очень… Нет, в том, что китайская безделушка могла случайно выпасть, он не сомневался: накувыркался и наползался он за последнее время неслабо. И во время боя в Южной Озерейке, и позже. Вот только как она в таком случае оказалась в раскопе на территории бывшего плацдарма? И что все это означает? Знак, что поисковики нашли на Малой Земле не его останки? Так в последнем он и без этого не сомневается, по всем параметрам кости никак не могли принадлежать ему. Намек на то, что это — не его мир? Допустим, какая-нибудь параллельная реальность, как называют подобное писатели-фантасты? Реальность, в которой военные археологи и вовсе не обнаружили среди старых костей артефакт из будущего? Ну, как вариант, наверное, сойдет. Хотя это ровным счетом ничего не объясняет, конечно.
— Потеряли чего, тарщ старший лейтенант? — спросил Аникеев, закончив возиться с магазином. Закатившийся куда-то под сиденье патрон он так и не нашел.
— Что? — дернулся, возвращаясь в реальность, Степан.
— Гляжу, вы задумались о чем-то, а затем по карманам шарить стали. Вот я и подумал, может, обронили что? — пояснил рядовой.
— А, да нет, пустяки. Ножик у меня перочинный был… трофейный. Видать потерял. Да и хрен с ним, не жалко. Другой найду, лучше, немцы не жадные, поделятся.
Поколебавшись пару секунд, Иван покопался в кармане и неожиданно протянул морпеху перочинный нож, тот самый поддельный «викторинокс»:
— Часом не этот?
И торопливо пояснил, видимо, заметив что-то во взгляде Алексеева:
— Вы не подумайте, тарщ старший лейтенант, я его случайно нашел! Я ж про мародерство помню, по карманам фрицевским не лазаю! Он в том овражке, где мы минометную батарею захватили, просто так на земле валялся. Ежели ваш, так забирайте, мне чужого не нужно.
Судя по страдальческому выражению лица, последняя фраза далась рядовому путем определенных душевных терзаний: ножик с его точки зрения был уж больно хорош.
— Н-нет, у меня другой… был, — с трудом протолкнув в горло вязкий комок, мотнул головой старлей. — С черными накладками, и подлиннее немного. И лезвие всего одно.
— Значит, можно оставить?! — просиял Аникеев. — Классный ножик, я таких раньше и не встречал. Все ребята обзавидуются, когда увидят!
— Оставляй, понятно. Честный трофей.
В голове Степана царил сумбур.
Получается, это Ваньку в том окопе откопали? А второй тогда кто, неужели старшина? Найденные бойцы были пулеметчиками, это точно — он сам видел проржавевший «Максим» и кучу коробок с лентами. Погибли, как пояснил Виктор Егорович, заваленные на своей позиции близким взрывом немецкого снаряда или авиабомбы. Они — не они? В принципе, Левчук с трофейным пулеметом обращается грамотно, наверняка и отечественные не хуже знает. Ну, допустим, все-таки они. И что ему в этом случае делать-то? Нельзя же позволить погибнуть единственным в этом времени боевым товарищам! Приглядывать, выбирая момент, когда можно будет их спасти? Чушь, поскольку вовсе не факт, что Семен Ильич с Ванькой всегда будут рядом. Да и откуда ему знать, когда именно тот снаряд рванет или бомба упадет? Может, завтра, а может, и через полгода — Малую Землю больше семи месяцев обороняли. Это, если им контрразведка не заинтересуется — смотри выше, как говорится. Твою ж мать, ну почему долбаный нож не нашел кто-то другой?! Почему именно Аникеев?! Эх, знал бы заранее, давно бы уж выкинул от греха подальше, честное слово!
Алексеев задумался. Раз нож нашелся, получается, это все-таки его родной мир? Значит, изменяя прошлое, он изменяет и свое будущее… ну, в смысле, настоящее? Как в том фантастическом фильме, где пацан, попав в прошлое, едва не угробил самого себя, помешав в определенный момент встретиться родителям? Пугающая перспективка, честно говоря… А когда, собственно говоря, его собственные родители встретились? Этого старлей не помнил. Про дедов знал — одни пропал без вести в начале войны, второй погиб… ну, в смысле, еще погибнет при освобождении Крыма в 1944 году. И тот и другой к этому времени уже обзавелись семьями и родили наследников. Но вот когда именно эти самые наследники встретятся? Или он все же ошибается? И в момент его появления произошло образование некой новой, параллельной реальности, как предполагали те же самые фантасты?
Блин, от таких мыслей голова кругом…
А с другой стороны, что это меняет? Ну, вот сверкнет у него сейчас в башке, и неким образом он наверняка узнает, что, изменив ход событий, не родится на свет. И что? Попросит остановить бэтэр, извинится за беспокойство, вылезет наружу и потопает пехом обратно, разыскивать спасательный круг, с которого все и началось? В надежде, что если запихнуть в дырку ту пулю, что так и осталась в кармане, в отличие от перочинного ножика никуда не девшись, он вернется обратно в свое время? Очень смешно. Он — боевой офицер. И эта война — теперь настолько же его, насколько и для любого другого морского пехотинца. Да и вообще, с чего он так завелся? Фантасты, параллельные реальности какие-то… усталость, видимо. Да, наверняка, все это просто усталость…
Переключившись на более конструктивные мысли, Алексеев подумал о том, как же все-таки не хватает в этом времени надежной радиосвязи. Даже нет возможности выяснить, что с их прикрытием, и стоит ли ждать удара в спину. Или же у них имеются в запасе еще целых два легких танка, как только что выяснилось, не столь уж и бесполезных? Хорошо бы, коль так: насколько он помнил историю Малой Земли, в отличие от фрицев, с танками у наших дело обстояло совсем никак. Командование учло неудачу с болиндерами под Южной Озерейкой, и еще раз высаживать бронетехнику не решилось.
Старшина тронул Алексеева за плечо, возвращая в реальность:
— Кажись, доехали, командир. Вон она, Станичка эта самая.
Степан торопливо поднялся с сиденья, поднимая к глазам бинокль. В полукилометре впереди и несколько ниже по рельефу виднелась окраина большого поселка, над которым висело сразу несколько немецких осветительных ракет. Многие дома горели, добрая половина построек была разрушена длившимся почти сутки боем и многочисленными минометными и артиллерийскими обстрелами, как нашими, так и немецкими, и бомбардировками. Порой ночное небо пересекали прерывистые нити трассирующих очередей, на узких извилистых улочках коротко вспыхивали огоньки отдельных выстрелов и взрывов. Больше ничего рассмотреть не удавалось — далековато, да и темно. А вот обещанных Кузьмину укрепленных позиций не наблюдалось вовсе: фрицы просто не успели их возвести. Да, скорее всего, пока и не собирались, даже не догадываясь, что русским десантникам удастся не только отстоять плацдарм, но и оборонять его больше двухсот дней. Отлично, значит, обойдемся без штурма и лишних потерь! Правда, потом придется все-таки объясняться с комбатом — если Олег Ильич, конечно, вспомнит про его слова. Ладно, как-нибудь отбрешется, сославшись на ошибочные данные разведки. Да и неважно все это — сейчас главное в Станичку прорваться!
— Подвинься-ка, старшина, дай и мне осмотреться, — раздался голос комбата. Степан мысленно хмыкнул: ну вот и он, легок на помине.
Левчук, оставив пулемет, бочком отодвинулся в сторону, позволяя капитану третьего ранга устроиться рядом с Алексеевым. Как и старлей минутой назад, Кузьмин некоторое время водил биноклем, досадливо морщась, если бронетранспортер уж слишком резко кидало на неровностях дороги.
— Похоже, не ждут нас фрицы с этой стороны, а? А ты пугал — пулеметы, мины, проволочные заграждения кругом.
— Не пугал, тарщ командир, а доводил то, что мне рассказали перед операцией. Видать, ошиблись наши доблестные авиаразведчики.
— Видать ошиблись, — покладисто согласился тот, занятый своими мыслями. — К нашему счастью. Ну, сейчас повоюем, поможем товарищу майору!
— Надеюсь, радиосвязь с командованием у них есть? — задумчиво пробормотал Степан.
И пояснил в ответ на вопросительный взгляд комбата:
— Если им не сообщили о нашем прорыве, могут и с фашистами в темноте перепутать. Увидят танк с броневиком — да и долбанут гранатами. Или из противотанкового ружья приголубят. Своей-то брони у них не имеется, не успели высадить.
Последнее морпех добавил исключительно, дабы избежать ненужных вопросов в духе «как же так, основной десант — и без бронетехники?».
На самом деле Алексеев помнил из прочитанных в части воспоминаний участников обороны Малой Земли, что связь у куниковцев имелась, и со штабом, и с береговыми батареями, активно поддерживавшими десантников артогнем. В первые же сутки понесшие тяжелые потери в живой силе и технике гитлеровцы даже назначили за голову артиллерийского наводчика, корректировавшего огонь, награду. Вот только вычислить и уничтожить его НП им так и не удалось.
Ну, по крайней мере, так писали в своих мемуарах ветераны. А вот как оно на самом деле было? Собственно, скоро узнает…
— Однозначно должны были сообщить, — без особой, впрочем, уверенности в голосе, ответил Кузьмин. — Сами же приказали начало нашей атаки тройной зеленой ракетой обозначить. Да ладно, разведка, разберемся! Я вот про другое подумал — может, стоило…
О чем именно он подумал, узнать оказалось не суждено: в броню звучно грюкнули прикладом. Бронетранспортер, сбросив скорость, остановился. Перегнувшись через борт, комбат перебросился парой фраз с подбежавшими ротными, и весело подмигнул Степану:
— Ну, что, лейтенант, вперед?
— Вперед, — согласился Степан, поддаваясь общему настроению, словно бы наэлектризовавшему окружающий бойцов воздух. — Только командовать станете из бэтра, а мы с ребятами за безопасностью приглядим.
Смерив старлея тяжелым взглядом (Алексеев не поддался, и взгляд выдержал), Кузьмин кивнул. Вытащив ракетницу, он проверил маркировку патрона и выстрелил в направлении поселка. Шипя и разбрасывая искры, сигнальная ракета рванулась в ночное небо, с хлопком раскрывшись тремя зелеными звездами. Возглавляющий атаку танк прибавил скорость, следом рванули, на ходу перестраиваясь в боевой порядок, морские пехотинцы. Сотни глоток взорвались криками «полундра» и «ура», раздались первые выстрелы, пока еще неприцельные, просто чтобы напугать противника. Спустя несколько минут сводная бригада ворвалась в поселок, отдельными ручейками-отрядами растекаясь по улочкам.
Вялотекущий по ночному времени бой полыхнул с новой силой по всей западной окраине Станички. По втягивающимся в поселок морским пехотинцам никто из своих не стрелял — оговоренная в радиограмме сигнальная ракета сработала, как нужно. А вот для противника их появление оказалось полной неожиданностью. Особенно, при поддержке бронетехники. Ага, именно так, во множественном числе: как буквально вчера размышлял Степан, ночью даже один-единственный танк способен навести шороху — у страха, как известно, глаза велики.
Танкисты это тоже хорошо понимали, и потому на максимальной скорости носились по улицам, поддерживая атакующих морпехов, но не углубляясь в сторону центра поселка. И немцы купились. Включенная на постоянный прием радиостанция выдавала панические сообщения о прорыве русских танков со стороны Южной Озерейки.
А затем, обогнав растянувшийся обоз с ранеными, в Станичку ворвалась еще парочка «Стюартов», тех самых, что были оставлены прикрывать отход бригады. Однако гитлеровцы в погоню так и не кинулись, то ли не успев вовремя отреагировать на стремительные действия десантников, то ли копя силы для утреннего удара по плацдарму. Окончательно утвердившись в мнении о массированном применении противником танков, фашисты бросили позиции и под прикрытием минометного огня отступили, позволив морпехам капитана третьего ранга Кузьмина соединиться с бойцами майора Куникова…

Глава 15
Встреча

Станичка, 5 февраля 1943 года  
Несмотря на второй день боев, ничего даже близко напоминающего линию фронта (в данном случае, скорей линию разграничения войск) в Станичке не наблюдалось. Уцелевшие во время артобстрелов и бомбардировок здания по несколько раз переходили из рук в руки. Порой сам дом удерживали гитлеровцы, а подворье и хозпостройки находилось в руках русских морпехов — и наоборот. После очередного обстрела — а по поселку работали как немецкие батареи, так и дальнобойные советские, ведущие огонь с противоположной стороны Цемесской бухты, — целых домов оставалось все меньше. А потом, волна за волной, налетали пикирующие бомбардировщики. Днем фашисты пытались активно использовать танки, но серьезного эффекта от этого не было — у десантников имелись и противотанковые гранаты, и ПТР. С полдесятка угловатых бронированных коробок так и остались на узких улицах — с сорванными детонацией боекомплекта башнями, перебитыми гусеницами, черно-рыжих от пламени. Одним словом, классический бой в жилой застройке — словно в запавшем в память учебном фильме, виденном Алексеевым еще в курсантскую бытность. Вот только в те годы будущий старший лейтенант даже в страшном сне не мог бы представить, что придется испытать подобное на собственной шкуре…
Над головой хлопнула очередная осветительная ракета, и окрестности залило неестественным светом горящей алюминиево-магниевой смеси. По земле поползли дергающиеся изломанные тени, какие-то излишне четкие, словно бы мультипликационно-нарисованные. Не глядя на часы, Степан мысленно отсчитывал десятками секунды — семь, десять, двенадцать. Ничего сложного, если знать, сколько горит фрицевская «люстра» — приноровился уже. Пора? Да, сейчас погаснет, и у них будет секунд семь темноты и относительной безопасности.
Ракета, рассыпавшись россыпью быстро гаснущих искр, потухла.
— Вперед! Левчук первым, я замыкаю. Ванька, за комбата головой отвечаешь! Бойцы, рассредоточиться — и за нами, только не высовывайтесь, фрицы кругом.
Торопливо переползая к заранее присмотренной воронке и пихая перед собой тяжеленный ящик с шифромашиной — данке шен немецким ракетопускателям, подсветили, позволив оглядеться, — старлей бросил прощальный взгляд в сторону скособочившегося «бронезапорожца», сиротливо уткнувшегося парящим радиатором в забор. Жалко бросать, хорошая была машинка, хоть и тесная, шо пипец. Первый его серьезный трофей в этом времени, опять же. Но — надо. Своим ходом чудо германского военного автопрома дальше не пойдет, поскольку отбегалось. Оба передних колеса — в хлам, мотор разбит, внутри воняет бензином — похоже, что и бак продырявили. Хорошо хоть всем экипажем на небеса не отправились, когда на ту мину наехали — противоминную защиту класса MRAP для легкой бронетехники тут пока не придумали. Хотя тряхнуло не слабо: лично он едва плечо не вывихнул, да и старшине с Аникеевым тоже пришлось не сладко. Кузьмину с водилой повезло меньше всех — они сидели впереди, где и рвануло. Шофер погиб сразу, комбата контузило и посекло осколками левую ногу. Даже странно, что бензин не полыхнул.
Вот таким образом они внезапно и перешли в пехоту. В морскую, понятно, другой тут не имелось. Шутка, если кто не понял. С другой стороны, особой пользы от бронетранспортера на плацдарме нет — тупо негде раскатывать, рано или поздно сожгут, поскольку чуть не каждый метр простреливается. А все самое ценное — «Энигму», например, или пулемет с боекомплектом, — они с собой забрали. Радиостанцию, конечно, немного жалко, выручила, но фрицы ей уж точно не воспользуются, об этом Алексеев позаботился в первую очередь, а у куниковцев свои имеются, будем надеяться, не хуже.
Старшина первым съехал в здоровенную воронку, оставленную немецкой авиабомбой или снарядом нашей береговой батареи, и установил на отвале вывороченной взрывом земли пулемет. Аникеев помог спуститься комбату, сдавленно матерящемуся себе под нос от боли в раненой ноге. Старлей передал рядовому шифромашину и последним нырнул вниз. Пятеро морпехов, в момент подрыва оказавшихся рядом с бэтэром, затаились вокруг, вжимаясь в почерневшую от гари землю. Успели — над головой хлопнуло, следом еще раз, и под низкими тучами повисли на парашютах сразу две ракеты. По успевшим привыкнуть к темноте глазам резанул химический свет; метнулись, наползая друг на друга сдвоенные тени. Захлебываясь, зашелестел немецкий МГ, нащупывая трассерами замеченные цели. Левчук отвечать не стал, поскольку стреляли не по ним. В ответ ударили автоматы и пулеметы десантников, захлопали самозарядные винтовки, гулко разорвалось несколько гранат.
— Не по нам лупит, — не отрываясь от прицела, успокоил Левчук. — Сидите спокойно.
Алексеев на миг высунулся наружу, оценивая окружающую обстановку. Старшина оказался прав. Немецкий пулеметчик, видимо заметив движение, долбил длинными очередями куда-то левее их укрытия. А вот по брошенному Sd.Kfz.250 он не стрелял — узнал характерный силуэт и боялся зацепить своих, наверняка, недоумевая при этом, каким образом он тут вообще оказался. Грех не воспользоваться, поскольку фрицу прицел перенести — секундное дело. Если прижмет — будет плохо, у них раненый на руках.
Поколебавшись еще мгновение, старший лейтенант тронул старшину за колено:
— Левчук, ты пулеметчика засек?
— Вижу, как в тире, — буркнул Семен Ильич, не оглядываясь. — Дать?
— Не сейчас, а как ракеты догорят. Мы уйдем правее, вон туда, а ты гаси фрица. Только не увлекайся. Пол-ленты спалишь — и дуй за нами, бойцы прикроют, — повысив голос, продублировал последнюю команду:
— Бойцы, приказ все слышали? Мы с раненым отходим первыми направлением вон на ту хату, старшина давит пулемет, вы — прикрываете старшину. Затем идете следом. Если снова ракетой подсветят — затаиться и переждать, в случае чего прикроем. Не дергаться, двигаться плавно, резкие движения проще заметить. И помните, когда ракета гаснет, немец первые секунды тоже плохо видит. Вопросы?
— Нет вопросов, тарщ старший лейтенант, — за всех ответил один из морских пехотинцев. — Мы люди опытные, знаем все. Не первый бой.
— Добро. Приготовились.
Ракеты потухли, и снова опустилась темнота. Не дожидаясь команды Левчук ударил длинной очередью, корректируя прицел по трассерам. Этот прием одинаково использовали обе стороны — трассирующие патроны в пулеметной ленте или диске позволяли видеть, куда именно стреляешь. Немец ответил, торопливо перенося огонь на новую цель, но было уже поздно. Старшина и без того засек его позицию, теперь же мог стрелять наверняка. Первые пули выбили щепу из угла покосившегося сарая, за которым укрылся фашистский пулеметчик, вторая очередь прошла ниже, подбрасывая фонтанчики мерзлой земли. Третья и последняя довершила дело. Несколько раз дернувшись, фриц уткнулся щекой в приклад. Второй номер расчета попытался подменить камрада. Но общеармейский шлем М40, при всех его неоспоримых, хоть и весьма спорных, достоинствах, оказался крайне плохой защитой от пули калибром семь-девяносто два миллиметра, и он отправился следом за ним туда, откуда уже не возвращаются. Не за шлемом, в смысле, а за обер-ефрейтором Краузе.
Остаток ленты Семен Ильич выпустил по бронетранспортеру — нарушение приказа, понятно, но не оставлять же фашисту добрую машинку? Трассирующие пули подожгли разлившееся из пробитого бака топливо, и под днищем заплясали пока еще робкие, но с каждой секундой набирающие все большую силу алые всполохи. Огонь пополз вверх, мощно пыхнул скопившимися в полупустом баке бензиновыми газами, охватил мотор и боевое отделение. Ухмыльнувшись в усы, Левчук удовлетворенно крякнул, подхватил пулемет и вместе с пятеркой морских пехотинцев рванул следом за товарищами.
Теперь первым двигался Алексеев. С пистолетом-пулеметом в правой руке и надоевшей хуже горькой редьки шифромашиной в левой. Неудобно, конечно, но стрелять и так можно, поскольку автомат висит на переброшенном через плечо ремне. Да и бежать совсем недалеко, до присмотренного дома всего каких-то метров двадцать. Пугало только одно — что утратит ценный трофей известным военно-морским способом. Много ли хрупкому механизму нужно? Шальная пуля или осколок от близкого взрыва — и приехали. А потом комбат совместно с местным командованием его просто зароет. И будут правы, что характерно: не сохранил, не сберег. В его весьма непростом положении — считай, готовое обвинение во вредительстве и прочем саботаже. Так что драгоценный «чумадан» следует беречь пуще зеницы ока. Глядишь, и сыграет еще свою роль, когда его попаданческая судьба станет решаться…
Перескочив поваленный миной забор, Степан прижался к посеченной осколками стене в метре от ближайшего окна, как и все остальные выбитого ударной волной. Внутри стояла тишина, то ли немцев в хате не было, то ли затаились, наблюдая. Подбежавший следом Аникеев аккуратно усадил под стеной скрипящего зубами комбата и вопросительно дернул головой. Старлей пожал плечами. Остальные пока дожидались за забором, держа окна под прицелом. Вытащив трофейную гранату, морпех скрутил крышку и вытряхнул на ладонь запальный шнур:
— Эй, братва, есть кто в хате? Отзовитесь, а то гранату кину. На счет три бросаю! Раз, два…
В доме раздался шорох, словно кто-то торопливо отползал от окна. Негромко, но вполне отчетливо лязгнул металл, скрежетнуло под подошвой сапога битое стекло. Ну, в принципе, понятно. «Граната» что на немецком, что на русском звучит похоже, сложно ошибиться. Кивнув Ивану, старший лейтенант активировал запал и, досчитав до четырех, без замаха перекинул М24 через подоконник. Следом полетела еще одна «колотушка», брошенная Аникеевым. Сдвоенно бухнуло, из окна выметнулся клуб сизого дыма и пыли, в комнате что-то звучно упало. Выпрямившись, Степан вскинул ППШ и перечеркнул помещение длинной, от стены до стены, очередью. Пихнув товарищу чемодан («башкой отвечаешь!»), перевалился через подоконник, спрыгивая внутрь затянутой дымом комнаты.
Резко ушел в сторону и присел, дав еще очередь и успев пожалеть про отсутствие в этом времени тактических фонарей. Но проход в соседнее помещение, как и темное пятно лежащего на пороге немецкого пехотинца, разглядеть в пульсирующем свете дульного пламени успел. Колено наткнулось на что-то мягкое. Не опуская оружия, быстро ощупал свободной рукой, сразу наткнувшись на ремень портупеи и крышку противогазного бака. Еще один фриц, причем гарантированно дохлый, можно и не проверять — граната разорвалась буквально в метре. Не зря же он заранее обговорил с боевыми товарищами этот момент: при штурме дома один бросает гранату за окно, другой — в глубину комнаты.
Двигаясь вдоль стены, Степан подобрался к внутренней двери и приготовил последнюю гранату, на сей раз родную оборонительную Ф-1, тратить которую не хотелось категорически — когда еще удастся пополнить боезапас? Покопавшись в памяти, прокричал в темный проем, внутренне гордясь собственными познаниями в незнакомом языке:
— Дойче зольдатен, капитулирен! Их бин, э-э, кидайтен гранатен, цвай секунд! Аллес тод!
В следующий миг Алексеев убедился, что по-немецки он говорит из рук вон плохо. Вероятно, его не правильно поняли. Ну, или он неожиданно столкнулся с ревностным ценителем чистоты родного языка, поскольку из темноты заполошно ударил автомат. Дверной косяк брызнул щепой, несколько пуль с сухим стуком впились в противоположную стену. Разочарованно вздохнув, морпех сорвал чеку, отпустил предохранительный рычаг и, отсчитав полторы секунды после хлопка сработавшего запала, бросил гранату навесом, надеясь, что взорвется она еще до того, как коснется пола. Сработала ли задумка, старлей не понял, поскольку зажмурился и прикрыл ладонями уши. Но грохнуло нехило. С невысокого потолка сыпануло трухой, возле самого уха пропел шальной осколок, тухло завоняло сгоревшим тротилом. Выпустив еще пару очередей, Алексеев опустил автомат. Похоже, все, вряд ли в этой хате больше двух комнат. А всякие там сени — или как там это называется? — бойцы подчистят, когда внутрь ворвутся. Обернувшись к окнам, Степан крикнул:
— Ванька, можно заходить! Идите через дверь, только осторожно. Смотри трофей снаружи не забудь.
Ворвавшиеся в хату морские пехотинцы первым делом проверили комнаты, которых оказалось все-таки три штуки — тут Степан ошибся. Убитых гитлеровцев — унтер-офицера (именно он и стрелял из автомата) и троих шутце — оттащили в дальний угол, разжившись несколькими гранатами, трофейным оружием, перевязочными пакетами и, что особенно порадовало Степана, фонариками, один из которых он забрал себе. Пока десантники устраивались у окон и на чердаке, старлей с Левчуком перевязали комбата. Раны оказались не слишком опасными, обошлось без серьезного кровотечения, вот только Алексеев отлично понимал, что крохотные осколки брони занесли в организм просто до безобразия много всяких бактерий. Кузьмина, как ни крути, следовало поскорее доставить в госпиталь. Вот только ближайший госпиталь сейчас, на вторую ночь боев за Малую землю, находился на противоположном берегу Цемесской бухты, до которой было порядка тридцати километров морем…
— Знаю, о чем думаешь, — словно прочитав его мысли, буркнул Олег Ильич, поудобнее пристраивая раненую ногу. — Нельзя мне сейчас в санбат, да и нет его тут, санбата этого. Кто бойцами руководить станет? Сам же недавно говорил, мол, некому заменить. Или, может, ты возьмешься?
— Не возьмусь, — мотнул головой Алексеев. — Опыта не хватит. Да и какой из меня командир? Разведчик я. Ну, и диверсант немного. Но если раны загноятся, можно и ногу потерять. Или вообще…
— Понимаю, — согласился Кузьмин. — Только, есть у меня подозрение, не успеют они загноиться. Все решится в ближайшие день-два, как ты и рассказывал. А вот как ситуация прояснится, так и решу, как дальше поступить. Посчитаю, что больше тут не нужен — отправлюсь с первым же катером или мотоботом. Пойму, что здесь нужнее — останусь. Не обижайся, Степа, сам должен понимать.
— Согласен, тарщ командир. Я про госпиталь вообще ни полслова не сказал, вы сами догадались. Короче, не о том речь. Нам сейчас нужно поскорее товарища майора разыскать.
— А вот это — правильное решение, лейтенант. Посему, слушай боевой приказ: бери своих ребят — и дуй на поиски КП майора Куникова. Группа у вас боевая, воюете отменно, справитесь. Доложишь о нашем прибытии и трофейной машинке. А мы уж тут как-нибудь продержимся. Пулемет только оставьте, нам он нужнее. И трофейные боеприпасы тоже. Все ясно?
— Так точно, понял. Сделаем.
— Сделай, старлей! Не сомневаюсь в тебе. Да, вот еще — шифромашину мы в подполе спрячем, для надежности. Вдруг что с нами — вернетесь, отыщете.
Приказ Степану не понравился, но и смысла спорить он не видел. Правильный приказ. Сидеть в доме с раненым комбатом, дожидаясь у моря погоды, глупо, нужно поскорее установить связь с местным командованием, скоординировать дальнейшие действия. Равно, как и вообще понять, что вокруг происходит. Послевоенные мемуары — это, конечно, здорово, но хорошо бы и самостоятельно обстановку оценить. Хотя, и без того понятно, что поселок сейчас — самый настоящий слоеный пирог, в котором немцы чередуются с нашими, и наоборот.
— Мужики, приказ понятен? — морпех оглядел сосредоточенно выслушавших его Аникеева с Левчуком.
— Чего ж тут непонятного? — спокойно пожал плечами старшина. — Нормальное задание. Сейчас выходим?
Ванька же в ответ только кивнул, сильно, аж костяшки пальцев побелели, сжав приклад пистолета-пулемета. Глаза рядового тревожно посверкивали из-под низко надвинутой исцарапанной каски, и Степан отчего-то не мог понять, чего в этом взгляде больше — упорно скрываемого страха, или наоборот — отчаянной решимости и желания действовать.
— Считай, уже ушли. Снарягу подгоните и попрыгайте на всякий пожарный, шуметь нам никак нельзя. Двинулись…
К тому времени, когда тройка разведчиков покинула хату, окружающий бой понемногу утих, сместившись куда-то на соседние улицы. Дымящиеся, с провалившимися крышами, дома хмуро провожали бойцов темными провалами окон, чадно догорал бронетранспортер. Ночное небо перечеркивали разноцветные трассеры, с разных сторон слышалась ружейно-пулеметная стрельба, над головой повисали уже успевшие вызвать у старлея стойкую неприязнь осветительные ракеты. Вдалеке рокотали танковые моторы, хлестко бухали башенные орудия, но определить, чьи именно, Степан не мог. Может, советские легкотанки все еще воюют, может, немецкие панцеры. Как их разобрать, если он всего-то вторые сутки на войне? Винтовочный выстрел от автоматного, что нашего, что фашистского, морпех уже научился отличать, а вот с танковыми пушками сложнее. Да и какая разница? В глубине души Алексеев отлично осознавал, что долго три «Стюарта» в уличных боях не провоюют, тем более ночью. Сожгут, скорее всего — как это происходит, он и в Южной Озерейке насмотрелся. Не штурм Грозного в середине девяностых, конечно, но тоже впечатлило. Одна у танкистов надежда, на пехотное прикрытие. Которое в темноте тоже плохо видит, и по которому фрицы долбят из всех стволов да из-за каждого забора. А уж от замаскированной ПТО или удачно подобравшегося вражеского танка — так и вовсе не защитит. Так что с неизбежной потерей «брони» он мысленно смирился, хотя, конечно, и надеялся на лучшее: в реальном бою чего только не случается.
Порой грозовым фронтом накатывали гулкие разрывы мин и тяжелые удары фугасных снарядов, отбрасывающие на низкие тучи короткие огненные всполохи. Насколько понимал Алексеев, ошарашенные неожиданной атакой с тыла гитлеровцы отступили к центру поселка, но дальше не пошли, отсекая преследование плотным минометным и артиллерийским огнем. Лупили в том числе и по своим, поскольку все пристрелянные накануне координаты внезапно потеряли актуальность. Многие здания и позиции на окраине Станички так и остались занятыми фашистами, превращаясь в очаги жарких боестолкновений, победа в которых оставалась за советскими бойцами. Немцы попытались давать целеуказание сигнальными ракетами, но морские пехотинцы мгновенно раскусили эту хитрость, запуская аналогичные, но в других направлениях, порой весьма непредсказуемых. Оказали поддержку и советские береговые батареи, дав несколько залпов по заранее разведанным целям, где десантников оказаться точно не могло. В конечном итоге, ко второму часу ночи стрельба начала понемногу стихать. Обе стороны дожидались рассвета, надеясь, что утром ситуация так или иначе прояснится.
Вот только старшему лейтенанту Алексееву с боевыми товарищами до этого момента еще предстояло дожить…
— Давай к подбитому танку, старшина, осмотримся, — старлей указал направление. — Дуй первым, мы с Ванькой прикрываем. Затем ты нас. Вперед.
Бежать до раскорячившегося поперек улочки немецкого танка было недалеко, метров пятнадцать, так что добрались без проблем. Танк, рыже-черный от огня, с сорванной с погона, съехавшей набок угловатой башней, вонял перекаленным металлом, горелой резиной и краской — и еще чем-то смутно знакомым. Башенные люки были приоткрыты, но не распахнуты — экипаж остался внутри. Вероятнее всего, бронемашину подбили удачно брошенной гранатой, после чего сдетонировал боекомплект и загорелось топливо. Ну, или наоборот — сначала бензин полыхнул, а затем уж и укладка рванула. Морпех уже видел у бойцов эти похожие на консервную банку от тушенки гранаты, тот самый знаменитый «Ворошиловский килограмм», вот только в руках пока так подержать и не довелось.
— Поджарились фрицы, не успели выбраться, — между делом прокомментировал Левчук. — Ну, да так им и надо, сволотам. Поделом.
Степан ощутил, как к горлу подкатил тошнотворный комок — теперь и он понял, чем именно пахнет сожженный панцер. Желудок подпрыгнул и, не будь он практически пуст, Алексеева наверняка бы стошнило. Да твою ж мать! Хорошо, хоть сдержался, икнул только сдавленно, а то от стыда перед товарищами бы сгорел…
— Ничего, лейтенант, — старшина бросил на командира понимающий взгляд. — На войне это еще не самый страшный запах, поверь. Хотя, знаешь… Когда мы в сорок втором годе деревеньку одну у германцев отбили, да до сожженного сарая добрались, меня тож наизнанку вывернуло. Ироды эти в нем всех жителей живьем пожгли — баб, деток малых, стариков. Всех. И блевал я тогда дальше чем видел, верно тебе говорю. Ну, успокоился? Или травить за борт, как наши морячки говорят, будешь?
— Не буду, — сдавленно буркнул старлей, стараясь дышать поглубже. Невпопад подумалось, что предложи ему сейчас кто отведать свежего, с пылу, с жару шашлыка, он, не задумываясь, свернул бы радушному угощателю челюсть. А то и шею. Аникееву, судя по кислому выражению лица, исходящее от сгоревшего панцера амбре тоже пришлось не по вкусу, и он сдерживался из последних сил. — Нормально все. По сторонам приглядывайте, осмотрюсь.
Алексеев поднес к глазам бинокль. Задержав взгляд на сараюшке с просевшей крышей, несколько секунд наблюдал, затем протянул трофейный прибор старшине:
— Погляди-ка, Семен Ильич, во-он на тот сарайчик. И сообщи, что углядел.
Присмотревшись к полуразрушенному строению, подсвеченному резким светом очередной взмывшей в небо фашистской ракеты, старшина пожал плечами:
— Есть там кто-то, командир, точно есть. Только таятся, не хотят, чтобы заметили. Думаешь, германцы?
— Скорей наши, я каску успел разглядеть, когда «люстра» повисла. И винтовка у него характерная, СВТ, скорее всего. Что-то мне подсказывает, что это и есть бойцы товарища Куникова.
— Почему так думаешь? — заинтересовался Левчук.
— Да просто сомневаюсь, что наши ребята так далеко продвинулись, мы ж перед этим танком целых две улицы прошли. И чем ближе сюда, тем меньше по нам стреляли. Немцев к центру поселка оттеснили, потому и предполагаю, что это куниковцы. Не забыл, как нас фрицы с полчаса назад едва не отоварили?
Левчук мрачно мотнул головой: забудешь такое, как же!..

****

С пятеркой гитлеровцев они столкнулись совершенно случайно, когда пробирались через фруктовый сад, от которого после полутора суток обстрелов и бомбардировок остались лишь стволы с нелепо торчащими обрубками сучьев. Ну, или это фрицы с ними столкнулись. Но опешили одинаково и те, и другие — настолько, что даже за оружие схватились не сразу. Напуганные неожиданной ночной атакой, да еще и поддержанной танками, фашисты то ли меняли позицию, то ли драпали вглубь поселка. И меньше всего ожидали встретиться с советскими морпехами.
Как ни странно первым отреагировал Аникеев, срезавший очередью от бедра — времени прицеливаться не было, да и к чему, собственно, если до противника от силы метров пять? — ближайшего немца. Второго, успевшего вскинуть к плечу карабин, завалил старлей, перед тем отпихнув Ваньку в сторону. Вражеская пуля ушла в молоко, а выстрелить еще раз ему оказалось не суждено. Счет сравнялся, три на три. Бежать немцы не стали, прекрасно понимая, что три карабина против стольких же автоматов не сыграют, и попытались рассредоточиться, укрывшись среди поломанных снарядами деревьев. Затягивать бой было никак нельзя, и разведчики бросились врукопашную.
«Своего» фрица Степан нагнал буквально в три прыжка, бросившись на спину и повалив. Удерживая шею противника левым предплечьем, дотянулся до штыка, нанося удар в бок. Вышло неудачно — лезвие упруго соскользнуло, попав в поясной ремень, фриц рванулся, переворачиваясь и пытаясь дотянуться до горла Алексеева. В лицо, как уже было раньше, пахнуло тухлой вонью нечищеных зубов и густым перегаром. Старлей ударил еще раз, ощутив, как на сей раз клинок погружается в тело врага. Гитлеровец захрипел, выгибаясь дугой, засучил по земле каблуками подкованных сапог. Внутренне передернувшись от ощущения противной липкости на пальцах, Степан выдернул штык-нож и нанес еще один удар. Коротко протарахтел ППШ, кто-то сдавленно застонал. Звякнул металл, раздалось неразборчивое ругательство на немецком и хриплый выкрик Аникеева «ах ты ж, гад… полундра, братва, граната!».
Отпихнув труп, Алексеев вжался в землю, дожидаясь взрыва. В нескольких метрах гулко хлопнула «колотушка», по спине и каске сыпануло каким-то мелким мусором — и все стихло. Подтянув за ремень автомат, старлей приподнялся, плавно поводя стволом и оценивая обстановку. Стрелять оказалось не в кого, хоть он пока и не понимал, что произошло. Неподалеку с кряхтением поднялся на ноги Левчук, тоже с пистолетом-пулеметом в руках. Кожух ствола курился дымом. Рядом со старшиной ничком лежал второй гитлеровец, судя по неподвижной позе, мертвый. А вот Аникеева и последнего немца отчего-то видно не было.
— Ванька, ты там как, живой?
— Целый я, тарщ старшина! — раздалось из-за поваленного дерева, ощетинившегося во все стороны ветвями.
— Двигай сюда, коль нормально все.
Найдя взглядом старшего лейтенанта, Семен Ильич пояснил:
— Как мы с вами с германцами сцепились, Иван за третьим кинулся. Ну, я своего прикладом оглушил, да и стрельнул в упор. А Ванькин фриц товарища нашего с ног сбил, да и повалился вместе с ним за дерево. Потом он про гранату крикнул, ну я за германцем и укрылся, взрыв пережидая.
— А гранату я в сторонку отбросить успел! — с гордостью сообщил Аникеев, с трудом выдираясь из хитросплетений переломанных веток. На левой скуле бойца набухала солидная ссадина.
— Ну, а с лицом чего случилось? — спросил Левчук, быстро переглянувшись со старшим лейтенантом.
— Да ударился… когда падал, — вильнул взглядом Иван, тут же возмущенно вскинувшись:
— И вот нечего тут переглядываться, товарищи командиры! Между прочим, первого фашиста я завалил, да и этого тоже уконтрапупил! — рядовой показал окровавленную финку, которую так и сжимал в ладони. — Кто ж знал, что он успеет гранату вытащить?
Алексеев махнул рукой:
— Нормально все, Вань, отлично справился. Собираем трофеи и уходим, мало ли, кто тут еще по округе шляется. Две минуты — и нет нас…

****

— Так я и не спорю, командир, — возвращая «цейсс», покладисто согласился старшина. — А «куниковцами» — это ты так бойцов товарища майора называешь? Ну, я так и подумал. Дельное название, нужно будет запомнить и товарищами рассказать. Только, как нам до них добраться? Не разглядят, что свои, да и стрельнут. Обидно от своей пули погибать.
— Погибать не нужно, — буркнул старший лейтенант, прокачивая варианты. — Сейчас ракета погаснет, я небольшой крюк по огороду сделаю и вон оттуда подберусь. Укроюсь за углом и маякну фонариком. Один длинный, два коротких. Вы привлечете внимание, типа как я, когда тот дом штурмовали. Если внутри немцы, закидаю гранатами, вы прикроете. У меня две трофейные «колотухи», думаю, хватит. Главное, не отсвечивайте особо, если вдруг что, под танком укройтесь.
— Хреновый план, — вздохнул Левчук. — Но поскольку другого нет, принимается. Держи, авось, пригодится.
Алексеев с удивлением взглянул на ребристый корпус протянутой «эфки»:
— Ого, откуда такая роскошь? Я думал, закончились уже?
— На крайний случай приберегал, — туманно ответил старшина. — У меня еще и «тридцать третья» имеется, но ты, помнится, их не шибко привечаешь. Берешь?
— А то! Спасибо, Семен Ильич, уважил! Надеюсь, верну неиспользованной.
— Ползи уж, — ухмыльнулся в усы тот. — Ванька, на тебе левый фланг, на мне — правый. И глядеть в оба!
Ползать по-пластунски старлея учили хорошо. Как, впрочем, и остальных курсантов. Некоторые поначалу возмущались, мол, к чему такая архаика? Двадцать первый век на дворе, беспилотники в небе, РЭБ и ГЛОНАСС, высокотехнологичная война, все дела. Эти ползали вдвое больше остальных, к которым относился и будущий старший лейтенант. Степан прекрасно понимал, что пехота, что обычная, что морская, во все времена останется именно пехотой. Той самой основной побеждающей силой любой войны. Царицей полей и побережий. И потому старательно вжимался в землю, не делая различия для пожухлой летней травы, вязких осенних луж или скованного хрусткой коркой наста подтаявшего снега. Вот только в те времена он не мог и предположить, где, и самое главное, когда ему придется применить это умение на практике…
Сегодня не было ни травы, ни луж, ни даже снега, который в этих краях вообще долго не лежит. Вот только ползать по грядкам задушенного сорняками огорода оказалось весьма сомнительным удовольствием. Особенно мешали сухие стебли, самые высокие из которых приходилось обходить стороной, чтобы не обнаружить себя перед возможным наблюдателем: укрывшиеся в сарае бойцы вполне могли — и даже должны были — присматривать за флангами.
В итоге «небольшой крюк» затянулся минут на пятнадцать, но зато и до цели морпех добрался никем не замеченным. Привалившись к пахнущему прелью углу постройки, Алексеев изготовил к бою гранаты, вытащил трофейный фонарик и трижды нажал кнопку, подавая оговоренный сигнал.
Спустя несколько секунд со стороны сгоревшего танка раздался звучный голос старшины:
— Эй, в сарайке, есть кто на борту? Вы окружены, так что ежели смолчите, гранатами закидаем. Назовитесь, коль взаправду свои! Командир ваш кто?
— Свои мы,…,…,…! — отозвался темный зев сарая, исторгнув следом несколько соленых морских словечек и словосочетаний, ни знать, ни воспроизвести которые гитлеровцы бы не сумели, будь они хоть трижды диверсантами из какого-нибудь «Брандербурга-800». — Десантники мы, из отряда майора Куникова! А вы кто такие будете?
— А мы вам из Южной Озерейки на подмогу пришли! Командует у нас кап-три Кузьмин, комбат сто сорок второго отдельного батальона, двести пятьдесят пятая мотострелковая бригада. Неужто не слыхали, какую мы германцам полундру недавно устроили?
— Слыхали, как ни слыхать, — подобрел голос. — Помогли вы нам, когда фрицы зажали, удалось из сущей западни вырваться. Подходите, братцы! Только аккуратно, снайпер вдоль улицы постреливает. А насчет окружения — правда? Или байки травили?
— Правда, — ответил Левчук, ухмыляясь. — Сейчас сами и познакомитесь. Вона оно, окружение наше, за углом прячется, с гранатами наготове. Вылазь, командир, свои это…

Глава 16
Цезарь Куников

Станичка, 5 февраля 1943 года  
Засевших в полуразрушенном сарае десантников оказалось четверо, считая вместе с тяжелораненым в живот осколком немецкой мины. Привычные флотские бушлаты и стеганые ватные куртки, на поясах — подсумки с автоматными магазинами, фляги, финки или штыки в ножнах. Гранат у бойцов оставалось все две штуки — потратили за более чем сутки непрерывных боев. Зато имелся пулемет Дегтярева, правда, всего с тремя запасными дисками, один из которых был наполовину пуст.
Но самое главное, они знали, где сейчас находится майор Куников. Или, по крайней мере, находился перед тем, как неожиданно подошедшая со стороны Южной Озерейки помощь изменила планы как немцев, так и наших.
Пока старшина помогал перевязать раненого — свои бинты у морских пехотинцев тоже закончились, так что пригодились трофейные, — Алексеев переговорил со старшим группы. Которым оказался главстаршина со смешной фамилией Олухов. Впрочем, имя у дюжего, косая сажень в плечах, бойца оказалось самым обычным — Федор. Вытащив из кармана ватника мятую-перемятую карту поселка, судя по всему, вручную перерисованную с оригинала, Олухов уверенно ткнул пальцем, грязно-бурым от намертво въевшегося в кожу оружейного масла и пороховой копоти:
— Вот, глядите, тарщ старший лейтенант, это двухэтажное каменное здание, тут таких всего несколько. Знатный ориентир, не ошибешься. Только там немцы. Мы их вчера и сегодня вечером несколько раз выбить пытались — ни в какую. Глядишь, утром удастся, если ваши подмогнут. А товарища майора я часа полтора назад вот тут видел, в балочке, вместе со всем штабом, — палец Федора сместился на несколько сантиметров. — Полагаю, он и сейчас там. Это недалеко, мы проведем. Вот только с раненым как быть? Живым не донесем, рана плохая, осколок брюхо рассек, аж кишки наружу вывернулись. Как сознание с полчаса назад потерял, так больше в себя и не приходит.
Степан незаметно оглянулся. Левчук поднял голову, коротко помотав из стороны в сторону. Понятно.
— В госпиталь ему нужно, только где он, тот госпиталь? Скоро корабли придут, высадят помощь, боеприпасы выгрузят, раненых заберут. Только не донесем мы его, Федя, по дороге помрет.
— Да понимаю я все, — понурился десантник. — Но не бросать же братишку?
Алексеев помедлил, принимая решение. Что ж, вот и снова ему приходится решать чью-то судьбу. Но иначе никак — с раненым они уж точно до Куникова не доберутся:
— Значит так, слушай приказ. У меня есть трофейные таблетки, надо дать раненому. Это мощный наркотик…
Заметив во взгляде главстаршины непонимание, пояснил:
— Ну, короче, это лекарство такое, специальное, от боли и раневого шока. Глядишь, даже в сознание придет. Если считаешь нужным, оставь с ним одного из бойцов, пусть сидят тихо, ждут помощь. Мне ведь после разговора с товарищем майором тоже вернуться нужно будет, комбата забрать, ранен он. Кого оставить — решай сам, ты своих ребят лучше знаешь. Пять минут на все про все.
— А если немцы полезут? — тоскливым голосом буркнул Олухов, отводя взгляд.
Степан тяжело вздохнул:
— Федя, ты скольких бойцов за эти полтора дня потерял?
— Половину точно, может, и того больше. Из моего отделения только эти четверо и остались. А что?
— А то, что если товарищ майор с Кузьминым не встретятся и дальнейшие планы не скоординируют, еще больше погибнет. Намного больше. Да и приказ у меня однозначный, любой ценой обеспечить связь командиров наших отрядов. У Кузьмина около восьмисот бойцов, и я их жизнями рисковать права не имею. Так что извини, но у тебя осталось три минуты на принятие решения. Хочешь — и дальше тут сиди, сами как-нибудь дойдем, карту я запомнил.
— Да ты чего?! — ахнул главстаршина. — Ты это чего удумал, лейтенант?! Неужто я сам не понимаю?
— А коль понимаешь, так и хватит время терять! Собрались — и уходим. Держи, — Степан протянул морскому пехотинцу футлярчик с таблетками, который так и таскал в кармане бушлата. — Сколько давать, понятия не имею, я не врач. Пускай сначала одну таблетку выпьет, если не поможет, наверное, можно будет и вторую попозже дать…
Захваченный вихрем дальнейших событий старлей Алексеев так никогда и не узнал, что тяжелораненый морской пехотинец, которого и он сам, и Левчук посчитали безнадежным, выживет. Под утро, когда придут мотоботы и катера с десантом, его вместе с другими ранеными эвакуируют в Геленджик. В сорок четвертом, проведя в госпиталях почти год, он вернется в действующую армию и дойдет до Берлина, где и оставит автограф за закопченной, избитой пулями и осколками стене Рейхстага, написав «привет с Малой земли. Мы — дошли»…

****

Местность в районе Малой земли изрезана многочисленными балками, без которых советские десантники вряд ли сумели бы продержаться на простреливаемом насквозь крошечном плацдарме долгие семь месяцев. В их склонах отрывали землянки и блиндажи, где располагались штабы, медсанбаты, складские и жилые помещения. В балках держали оборону и готовили пищу в полевых кухнях. Некоторые балки даже получали собственные имена, например, знаменитая «Куниковская улица». Почва здесь каменистая, неподатливая, обычной лопатой траншею, окоп или пулеметную позицию не выкопаешь — «малоземельцам» приходилось работать кирками, которых им привезли тысячи. Но одновременно новороссийский камень и защищал от ежедневных фашистских обстрелов — вырубленная под обращенным к противнику бруствером ниша-убежище, называемая «лисьей норой», надежно укрывала бойцов от вражеских снарядов и авиабомб.
Однако сейчас, на второй день боев, никаких землянок и блиндажей еще не было. Штаб майора Куникова располагался в обычной армейской палатке, приткнувшейся к противоположному от моря скату — чтобы не накрыло при артобстреле. От минометных мин и бомб это, понятно, не спасало, но гитлеровцы пока еще не настолько плотно обстреливали плацдарм, полагая, что в самом скором времени десант будет выбит с позиций.
В палатке Степан и встретился с человеком-легендой, до сего момента ассоциировавшегося у него исключительно с черно-белыми историческими фотографиями с музейных стендов или из интернета, да с названным его именем большим десантным кораблем той же серии, что и оставшийся в родном времени «Новочеркасск». С высадки с борта которого и начались его удивительные приключения. Такой вот, словами классика, «человек и пароход», прямо по Маяковскому.
Майор Цезарь Львович Куников оказался среднего роста, со строгими чертами лица, на котором выделялся прямой крупный нос и широкие брови, под которыми, несмотря на неимоверную усталость, задорно посверкивали карие глаза. Завершали картину узкие, упрямо сжатые губы, подтверждающие твердость характера. Одет Куников был в обычную стеганую куртку, тот самый легендарный «ватник», перепоясанную ремнями портупеи и полевой сумки. Одним словом, легенда Малой земли оказалась достаточно похожей на свою знаменитую фотографию. Ту самую, где он позирует с ППШ-41 на шее, кобурой и ножнами на поясном ремне — разве что без малейших признаков ретуши, убравшей с лица накопившуюся за дни непрерывных боев усталость и въевшуюся в кожу копоть.
Выслушав краткий доклад, Куников кивнул. В отличие от комбата, он не стал выяснять, отчего не помнит никакого старлея Алексеева:
— Благодарю, товарищ старший лейтенант. Восемь сотен бойцов, просто замечательно и, самое главное, очень вовремя. Теперь наверняка продержимся до подхода помощи, даже если сегодняшней ночью она и не прибудет в полном объеме. Кузьмин серьезно ранен?
— Никак нет, но рана может нагноиться. Нужна квалифицированная медпомощь, которой у нас нет — осколки, хоть и неглубоко проникли, остались в ноге. Впрочем, от эвакуации с Малой земли он наверняка откажется. Считает, что здесь нужнее.
— Узнаю Олега Ильича, — улыбнулся майор. — Даже удивился бы, не скажи он чего-то подобного. Разберемся. К слову, а что за «Малая земля» такая? Не слышал раньше подобного выражения.
Степан мысленно ахнул: твою ж мать, вот это он выдал! Не в бровь, а в глаз, блин! Ну, конечно, вряд ли сейчас, на второй день боев, это название уже появилось — вероятнее всего, его придумают гораздо позже, когда станет окончательно ясно, что позиции на левом берегу Цемесской бухты удалось удержать. Пока это просто безымянный плацдарм в районе Мысхако-Станички. А с названием, наверняка, фронтовые журналисты подсуетятся… впрочем, похоже, уже не подсуетятся, поскольку поздно, поезд ушел. Это что ж получается: в этом мире именно он и ввел в обиход легендарное словосочетание?! Вот буквально только что взял — и ввел, в очередной раз не уследив за собственным языком?! Сдуреть можно, честное слово… Ха, если не сумеет вернуться в свое время (интересно, каким это образом?), нужно будет с Леонидом Ильичом познакомиться и намекнуть, кто придумал название для его будущей эпохальной книги. Шутка, понятно. А Куников, кстати, ждет ответа. Ладно, импровизируем, не впервой:
— Да это мы с бойцами промеж собой так плацдарм прозвали, — «смущенно» ответил старлей. — Ну, вроде как наши партизаны говорят — «прислали самолет с Большой земли». Вот кто-то и предложил, мол, ежели Большая земля по ту сторону бухты осталась, значит, здесь у нас пускай Малая будет. Сначала хотели так наш плацдарм в Южной Озерейке назвать, но потом приказ пришел с вами соединиться.
— А ведь неплохо звучит, честное слово! Верно товарищи? — Куников обернулся к присутствовавшим при их разговоре командирам. Спорить никто, разумеется, не стал, наоборот, дружно заулыбались, вполголоса обсуждая услышанное. — Что ж, раз бойцы придумали, так тому и быть. С этого момента обороняем от немецко-фашистских захватчиков Малую землю для скорейшего ее воссоединения с землей Большой! Принимается предложение, товарищи командиры? Вот и хорошо. А теперь серьезно…
Майор расстелил перед Степаном карту поселка:
— Показывайте, где товарища комбата отставили, нужно его немедленно доставить сюда. Насчет шифровальной машины — правда? Вы ничего не перепутали, товарищ старший лейтенант?
— Лично захватил вместе с машиной связи и двумя пленными, радистом и командиром немецкой артбатареи. Бронетранспортер уничтожен случайным снарядом во время вражеского артобстрела, пленных везли вместе с обозом с ранеными, где они сейчас, я не знаю. Вероятнее всего, уцелели.
Алексеев вгляделся в карту, куда более подробную, нежели та, что показывал ему главстаршина:
— Вот эта улица, а с домом определюсь по месту. Примерно здесь, ориентиром будет сгоревший полугусеничный бронеавтомобиль с антенной над корпусом, никаких других там точно нет. Вторая хата от него, если смотреть вдоль правого борта. Товарищ комбат просил передать, что спрячет шифромашинку в подвале дома, где он укрылся. Но нужно поторопиться, там фрицы неподалеку, если пойдут на штурм, долго наши не продержатся, боеприпасов маловато.
— Понял, — коротко кивнул Куников. — Возьмете отделение морских пехотинцев, я сейчас распоряжусь, и доставите Кузьмина сюда. Любой ценой и живым, чего бы это не стоило! Желательно — с шифромашиной. Если сочтете последнее невыполнимым, секретный прибор уничтожить. За исполнение последнего приказа отвечаете лично. Все понятно?
— Так точно, — пожал плечами Степан. Можно подумать, без приказа он бы бросил комбата в беде. Или «Энигму» фрицам с извинениями вернул. — Разрешите выполнять?
— Разрешаю. Обождите снаружи, я распоряжусь насчет бойцов, — Куников помедлил. — Да, и вот еще что: не могу вспомнить ваше лицо. Перед высадкой мы не встречались?
«Начинается», — тяжело вздохнул Степан. — «А я уж думал, хоть на этот раз пронесло. И ведь свидетелей полно, вон как в мою сторону зыркают. Сейчас каждый второй, не считая каждого первого, начнет вспоминать, не слышал ли он раньше про старшего лейтенанта Алексеева».
— Никак нет, товарищ майор, встречаться мы с вами никоим образом не могли. Ни во время подготовки к операции, ни во время погрузки. Я, так сказать, из другого, гм, ведомства. Разрешите объяснить позже и наедине? Товарищ комбат, к слову, в курсе.
— Вот как? Добро, кажется, понимаю, о чем речь. Выполняйте приказ, время дорого. И, кстати, имейте в виду — через час-полтора должны подойти корабли. Раненых нужно любой ценой доставить на побережье и подготовить к эвакуации, ждать никого не станут. Следующий рейс только через сутки, да и то не факт, что он будет — к этому времени гитлеровцы опомнятся и попытаются блокировать нас в том числе и со стороны моря.
— Понял, товарищ майор, учту…

****

Они успели почти вовремя. Почти — поскольку у знакомого дома уже во всю шла крайне нехорошая движуха, поддерживаемая приземистым угловатым танком, с грацией попавшего в посудную лавку слона ворочающегося посреди фруктового сада. Чердачное оконце пульсировало венчиком пулеметного огня, и старлей прикинул, что бой идет не дольше получаса — на большее просто не хватило бы боеприпасов. Окружившие хату немцы патронов не жалели, но подавить огневую точку пока не могли, опасаясь попасть под пули прикрывающих пулеметчика морских пехотинцев, ведущих огонь из окон. Морпехи боеприпасы, наоборот, берегли, стреляя короткими, экономными очередями и даже одиночными — насколько понимал Степан, в ход уже пошли винтовки перебитых при штурме фрицев. Теперь понятно, зачем танк подогнали: лезть на верную смерть гитлеровцы больше не собирались — в свете очередной осветительной ракеты он насчитал вокруг дома больше двух десятков неподвижных тел в фельдграу. Короче, запоздай они еще на несколько минут — и выручать оказалось бы некого, разве что разыскать в подвале драгоценный трофей. Что ж, самое время вмешаться…
— Старшина, — не оборачиваясь, позвал старлей Левчука. — Танк хорошо видишь?
— Как тебя, командир, — как всегда невозмутимо ответил тот. — Знакомая машинка, не раз уж встречался. Супротив ее пушки хата выстрела два-три продержится, вряд ли больше. Так я поползу, что ли? Спасибо товарищу майору, имею, чем приголубить.
— Гранаты давай, обе. Сам справлюсь. Ванька прикроет, мы с ним вон оттуда подберемся. А ты бойцами командуй, не впервой.
— Может, я уж сам? — отчего-то засомневался Левчук. — Хватит тебе, лейтенант, башку под германские пули совать, умная она у тебя.
— Охренеть, дождался комплимента! — фыркнул Степан. — Не выдумывай, Семен Ильич! Во-первых, героически погибать я не планирую, по крайней мере, этой ночью, во-вторых, ты лучше справишься. Рассредоточьтесь и долбаните по фрицам с тыла и флангов, бойцов хватает. А мы с Ванькой под шумок танк и спалим. Гляди, вон то дерево — ориентир, как до него доберемся, так и начинайте. И — все, кончен спор. Выполняйте приказ, товарищ старшина!
— Слушаюсь, — засопел Левчук, передавая старлею две увесистые «консервные банки» противотанковых гранат. — Запалы я вставил, так что поосторожнее. Не забыли, как пользоваться?
— Не забыл, — буркнул Степан, которому последний вопрос крайне не понравился. С чего бы это вдруг Левчуку сомневаться, умеет ли он их использовать? Ладно, с той РГ-33 он откровенно сплоховал, хоть и придумал вполне правдоподобное объяснение, но ведь про противотанковые и речи не шло? Странно как-то, и непонятно…
Впрочем, уже буквально в следующую секунду Алексеев об этом благополучно забыл, поскольку стало откровенно не до того…
До намеченного места добрались без проблем. Скованные боем фашисты особого внимания на свой тыл не обращали, так что путь до кривого дерева, где ползком, где короткими перебежками, не занял и пары минут. Еще и с ракетами повезло, удалось проскользнуть по темноте между двумя запусками. Отсюда до танка оставалось буквально метров десять, максимум двенадцать — с учетом дальности броска РПГ-41 — самое то. Аникеев, может, эти самые два кэгэ и не добросит, а вот он — вполне справится. Вопрос только в том, куда именно? Насколько Степан помнил историю, при подрыве на крыше моторного отсека танк выводился из строя практически со стопроцентной гарантией — полтора килограмма тротила — не шутка. Если вдруг не попадет, вторую гранату можно запулить в ходовую, уж больно удачно панцер развернулся, в аккурат бортом стоит. Противокумулятивных экранов у этой модели не имеется, закинуть РПГ между опорными и поддерживающими катками — раз плюнуть.
— Добросите, тарщ командир? — возбужденно задышал в ухо Иван. — А то я, ежели нужно, могу и поближе подползти.
— Отставить поближе, — буркнул старлей. — Сам справлюсь. По сторонам посматривай, прикрывай, чтобы ни одна сволочь не подобралась.
Взвесил в руке «консервную банку»: да не, нормуль, точно докинет. На всякий случай скользнул взглядом по бумажной наклейке с правилами метания гранаты: «возьми в правую руку» — взял, прижав ладонью откидную планку, видимо аналог предохранительного рычага. «Вставь запал» — неактуально, Левчук уже снарядил. «Выдерни чеку, и брось гранату в цель». Вместо обычного кольца оказалась матерчатая тесемка-хлястик, закрепленная на проволочной шпильке с предохранительными усиками. Ну, тоже понятно, усики разгибаем, чеку дергаем и бросаем. Главное, себе под ноги не уронить, иначе смерть будет быстрой, эффектной и донельзя глупой. Напечатанные ниже запреты морпех проигнорировал: ни разбирать рукоятку снаряженной гранаты, ни, тем более, трогать ее в случае отказа, он уж точно не собирался, поскольку ни разу не идиот.
Танк, окутавшись сизым дымом выхлопа, сдал чуть назад и замер, видимо выбрав, наконец, подходящую для стрельбы позицию. С металлическим шелестом провернулась по погону угловатая башня, нащупывая стволом орудия цель. Пора, еще несколько секунд — и выстрелит, тут и целиться-то не нужно, хоть прямой наводкой пали — всяко попадешь. Ну, и где же Левчук, отчего тянет? И буквально в эту самую секунду раздалось могучее: «Полундра, братва! Ур-ра!». Со всех сторон загрохотали выстрелы, хлопнуло несколько взрывов, практически заглушенных заполошным стрекотом автоматно-пулеметных очередей. Все, пошла жара, капец фрицам. А сейчас и танкистам тоже полный карачун настанет.
Отложив автомат, Алексеев отстегнул клапан кобуры (так, на всякий случай) и напрягся, сжимая в руке гранату с выдернутой чекой:
— Вот теперь самое время! Как рванет, я вон туда перекачусь, и вторую кину, если понадобится. Прикрывай, Вань!
Еще раз прикинув последовательность действий, Степан привстал, широко замахнувшись. Проследив за траекторией полета гранаты — вроде нормально, не смазал, — перекатился на пару метров в сторону, торопливо вжимаясь в землю. Ну?
Рвануло. Хорошо так, рвануло, душевно, чуть барабанные перепонки не лопнули. Приподняв голову, старлей оценил результат. Тоже нормально — решетки МТО вздыбились, движок весело дымит, причем дым подсвечен огненными всполохами. Так, а вот это уже не понятно — с какого, спрашивается, хрена башня еще вертится?! Мало вам? Ну, так ловите добавку, не жалко: взведя вторую РПГ, морпех швырнул гранату, целясь в ходовую. Снова вжался в мерзлую землю, на этот раз заранее раскрыв рот и зажав ладонями уши.
Взрыв.
Над головой противно взвизгнул осколок, что-то тяжело ударило буквально в нескольких сантиметрах, осыпав каску комьями вывороченной глины. Приподняв голову, Степан несколько секунд созерцал непонятную железяку, затем, осознав, что именно видит, сдавленно выругался. Ничего себе, это ж трак от гусеницы, еще и с погнутым ударной волной соединительным пальцем! И веса в нем… ну, килограммов семь, не меньше. Если не все десять. Еще б немного в сторону — и все. Амба, как товарищи советские морпехи говорят, никакая каска бы не защитила — или череп проломило, или шею ударом свернуло. Повезло, однако…
Взглянув на подбитый танк, старший лейтенант криво ухмыльнулся: ну, вот так-то лучше. Парочка опорных катков вырвана вместе с балансирной тележкой, гусеница перебита в нескольких местах, надгусеничную полку так и вовсе аж на корпус завернуло. Но самое главное, Pz-IV — старлей только сейчас, рассмотрев ходовую, определился с моделью — горит. Хорошо так полыхает, жарко, поскольку бензин — это вам не соляра. Ну, привет доблестным панцерманам от товарищей Ворошилова и Пузырева! Переиначивая народную песню, «и юнге фройляйн нихт узнает, какой зольдату был капут».
— Тарщ командир, берегись! Справа! — вскрикнул Аникеев, стреляя куда-то над головой старлея. В ответ гулко бахнул карабин, пуля выбила фонтанчик земли возле самого лица. Алексеев заученно ушел в сторону, в движении выдергивая из кобуры трофейный пистолет. Первый фриц, тот, который и стрелял, уже падал, подсеченный Ванькиной очередью, второй поднимал МП-40.
— «Унтер, наверное, или даже офицер, раз автомат имеет», — отстраненно подумал старший лейтенант, нажимая на спуск.
Бах! Бах!
Так еще ни разу не опробованный в бою «люгер» дважды дернулся в руке, и гитлеровец сломался в поясе, отчего-то резко нырнув головой вперед. Подивиться столь неожиданной траектории падения Степан не успел, разглядев за его спиной дюжего морского пехотинца с самозарядной винтовкой в руках, прикладом которой он и отоварил фашиста по хребту.
— Не стреляй, братва, свои!
— Не стреляю, — устало выдохнул Алексеев, опуская оружие.
Снова ударил короткой очередью пистолет-пулемет Аникеева. Старлей резко обернулся, успев заметить, как сползает обратно попытавшийся вылезти из командирского люка немецкий танкист в дымящемся черном комбинезоне. Второго панцермана, с лязгом распахнувшего створки боковой башенной дверцы, застрелил Степан. А больше никто из охваченного огнем боевого отделения выбраться и не пытался.
— Отходим к дому, бэка рвануть может! — рывком поднявшись на ноги, Алексеев подхватил под локоть Аникеева, толкнул вперед. Подгонять морпеха с СВТ не пришлось, тот и сам все отлично понимал. — Бегом!
Подобрав свой пистолет-пулемет, дернулся, было, следом. И замер, разглядев на земле до боли знакомый предмет. Перочинный нож, тот самый поддельный «Викторинокс», что он потерял на минометной позиции, а Ванька нашел! Видимо, выпал из кармана Аникеева, а тот и не заметил. Теряя драгоценные мгновения, наклонился, подбирая — в этот миг ему отчего-то показалось, что это важно. Размахнувшись, швырнул, словно давешнюю гранату в сторону горящего танка, ухитрившись попасть точнехонько в боковой люк, из которого вырывалось яростно ревущее пламя.
Широко улыбнулся, потеряв еще пару секунд:
— Хрен вам, а не Ванька! Не его там откопали, не его! Нет больше никакого артефакта, б…! Все, нет его больше!
И в этот миг в горящем танке взорвался боекомплект.
Как уже бывало время будто бы замедлило свой бег: старлей видел, как приподнялась подброшенная внутренней детонацией башня; как из-под погона выплеснулось слепящее полотнище огня; как подскочили, словно лишившись веса, выбитые крышки люков.
Еще доля секунды — и ударная волна отшвырнула тело старшего лейтенанта, могучим ударом впечатав в промерзшую новороссийскую землю.
Сознание отключилось, погружаясь в вязкое небытие, где уже ничего не было — ни времени, ни пространства, ни боли, ни мыслей — вообще ничего…

Эпилог

Темрюк, расположение 382-го ОБМП ЧФ ВМФ России, наши дни  
Командир отдельного батальона морской пехоты, подполковник Ткачев раздраженно прихлопнул по столу ладонью:
— Значит так, сержант! Во-первых, никто тебя ни в чем не обвиняет, успокойся. Во-вторых, ты, как ни крути, последним видел своего командира живым, оттого и вопросы. И — да, рапорт я твой читал, причем внимательно. Но вопросы остались. Так что рассказывай подробненько и по минутам, как все происходило, когда движок после гидроудара заглох.
Сержант Санька Никифоров тяжело вздохнул:
— Товарищ старший лейтенант скомандовал всем наружу выбираться, через верхние люки. Это я четко запомнил — Витька Васильев от растерянности вниз полез, вот он на него и прикрикнул, мол, сдурел что ли? Приказал добираться до берега вплавь, там и на самом деле совсем недалеко было, до мелководья буквально считанные метры оставались.
— Уверен?
— Абсолютно. Когда дизель заглох, бэтэр почти сразу передними колесами в дно ткнулся, оно там круто на подъем идет. Тарщ лейтенант так и сказал, мол, метров пять проплывете, а там и дно нащупаете. Он больше волновался, чтобы пацаны автоматы не утопили, мол, не отпишемся потом.
— Ну, личное оружие вы не утопили, молодцы, — саркастически прокомментировал сказанное стоящий возле окна замкомбата майор Михальчук. — В отличие от своего командира…
— Сергей Михайлович, — не оглядываясь, буркнул Ткачев, — не встревай, пожалуйста. Продолжай, сержант.
— Так что продолжать-то? — шмыгнул носом Никифоров. — Я через свой люк вылез, да в море сиганул. Сперва волной накрыло, балла на три штормило. Ну, вынырнул, понятно, да поплыл. Метров через семь дно ногами нащупал, как тарщ старший лейтенант и говорил.
— А Алексеев почему сразу следом не вылез? Или ты так спешил до берега добраться, что даже и не оглядывался?
— Как это не оглядывался?! — вскинулся морской пехотинец. — Вот как дна коснулся, сразу и обернулся, узнать, как у него дела! Думал, может помощь понадобится.
— И?
— И — все… — угрюмо буркнул мехвод. — Бэтэр уже под водой скрылся, только вода кругом бурлила, и мусор всякий плавал. Ну, я разгрузку скинул, чтобы плыть не мешала, и обратно. Нырнул, раз, другой, третий. Машина уже на дне была, там всей глубины несколько метров всего, рассмотреть можно. Но товарища старшего лейтенанта нигде не нашел, только куртка его плавала. Когда он ее снять успел — не понятно.
— Все?
— Никак нет. За волноотражательный щиток его автомат ремнем зацепился, я его вытащил. Еще полевую сумку видел, но ее волной в сторону отнесло. Вот я и подумал, мол, если он и планшет выкинул, и куртку стянуть успел, значит, внутри его точно нет. Потому и не стал больше нырять. Решил, что его от меня волнами отнесло. Осуждаете, что не проверил?
— Нет, — отрезал Ткачев. — Ты все правильно сделал. Бронетранспортер уже вытащили на берег, тела твоего командира внутри не было. А вот на дне обнаружено два тактических жилета, его и твой. Куртку, правда, не нашли, а вот полевую сумку выбросило прибоем на пляж.
Комбат помолчал несколько секунд:
— Добро, сержант, свободен. В медчасть зайди, доктор требует.
Дождавшись, когда Никифоров покинет кабинет, задумчиво взглянул на заместителя:
— Вот такие пироги, Серега. Сегодня флотские аквалангисты всю акваторию вдоль и поперек прочесали. Хорошо прочесали, качественно — нашли кучу военного железа времен войны и, не поверишь, даже наручные часы Алексеева. Видимо, порвал ремешок, когда куртку, чтобы не потонуть, стягивал. Хоть Никифоров, вон, выплыл, причем с двумя автоматами. Ну, да не в том суть: как мне объяснили, в этом квадрате очень хитрый рельеф дна — грубо говоря, при таком волнении унести тело в открытое море ни при каких условиях не могло. Отсюда вопрос — куда же он мог пропасть-то, а?..
Подполковник Максим Владимирович Ткачев даже представить себе не мог, что его комвзвода никуда не пропадал. Точнее, пропадал, конечно, вот только не куда, а когда…